Часовой памяти - Коллектив авторов

Хотел добавить пару-тройку слов пожестче, но, оглянувшись, придержал готовую сорваться с языка грубость.

Когда мужик слишком долго спит с одной и той же женщиной, то со временем перестает замечать, как она выглядит и во что одета. Такова, увы, житейская проза. И потом, откуда у землепашца время, чтобы разглядывать жену, если отражение собственной физиономии в зеркале видит лишь, когда соскабливает с подбородка волосяной покров месячной давности?

А сегодня время нашлось. И Леонтий сильно огорчился, обнаружив за спиной гражданку, у которой от прежней Софьюшки остались лишь угловатые плечи. О таких женщинах говорят, что им поздно искать удачи на панели и слишком рано выходить на паперть.

– Леонтий, – вновь подала голос жена. – И где мы на той стороне преклоним несчастные головушки?

– Увидим калитку поскромнее, в неё и постучимся. Бедный отзывчивее богатого потому, что сполна хлебнул лиха. Главное, чтобы на таможне не тормознули. Майка-то у нас без номерка в ухе. Оторвался где-то…

Однако на границе лишних вопрос не задавали. И так ясно – бегут люди от войны подальше. Да и на собственной шкуре погранцы успели её почувствовать.

У старшего рука на перевязи, двое других оборудуют рядом со шлагбаумом огневую позицию для крупнокалиберного пулемета, пробивший плиты ограждения бронетранспортер исходит смрадным дымом, рядом с ним прикрытое брезентом тело.

Учуяв мертвеца, Майка издала утробный рык. Как позже скажет Софьюшка: «Заревела нечеловеческим голосом».

– Эй, вы, которые с коровой, – прикрикнул старший погранец. – Выключите противоугонное устройство! И вообще я бы попросил вас резвее перебирать подставками. Вас уже, наверное, заждались в палаточном лагере для беженцев.

Миновав контрольно-пропускной пункт, пошли обочиной. Не было местечка пешим на асфальте, по которому ползли легковушки, школьные автобусы, «скорые», бензовозы и грузовики с прицепленными к ним орудиями.

На мост через обмелевшую речушку тоже не рискнули взойти. Подождали, пока Майка утолит жажду вялотекущей водой, затем перешли речушку вброд. А спустя четверть часа Леонтий свернул на уходящий влево проселок:

– Не желаю, – объяснил Софьюшке, – жить в палаточной богадельне. И забираться далеко от дома не вижу смысла. Как только малость поутихнет, повернем оглобли обратно.

– И кто нас ждет здесь, в чужом селе? – вновь расхныкалась жена.

– Люди. Приютят. А откажут, построю где-нибудь поблизости курень. Будем, как в молодости, звезды считать. Ты, поди, уже забыла, как они выглядят, эти звезды… А свернул я и потому, что название села понравилось. Печёными в золе картохами пахнет.

Село с вкусным названием – точная копия их собственного. Только проселок обсажен не дряхлыми яблонями, а молоденькими черешнями. А так один к одному. Даже лежебоки-тыквы опровергают расхожее выражение, будто за чужим забором огородина, включая хрен, привлекательнее и толще.

Леонтию даже почудилось, что он уже проходил мимо зелёных, чуточку покосившихся ворот с врытой в землю скамьей, всякий раз раскланиваясь со старушкой, в небесном, под цвет удивительно молодых глаз, платке.

Поздоровался и сегодня, при этом почему-то добавив слова, которыми покойница-мать привечала желанного гостя и прохожего:

– Мир вам и спасение!

– С миром принимаем, – поднявшись с привратной скамьи, молвила старушка. – Далеко путь держите? Или ищете кого?

– Беженцы мы, – всхлипнула Софьюшка. – Идем, куда глаза глядят. Где-нибудь за околицей курень поставим…

– Где ж такое видано, – всполошилась старушка, – чтобы жить в курене, когда вокруг люди? Или мы нехристи? Считайте, что уже пришли. Заводите коровушку и сами заходите.

– А не стесним? – засомневался Леонтий.

– Разве можно стеснить человека, который один на целый дом? Конечно, не хоромы, как у зятя, он здесь главный фермер, но кроватей всем хватит. А коровушку привяжем в балке за огородом. Пусть травку на здоровье щиплет… Ну что, давайте знакомиться… Меня Анной Степановной величают, но можно и попроще – баба Нюра… Нет, это же надо додуматься – курень за селом ставить, – продолжала сокрушаться старушка. И уж совсем она разобиделась, когда Софья попыталась выведать: сколько они будут должны за постой?

– Разве можно с попавших в беду людей деньги требовать? Живите просто так. Да и мне, вдовой старухе, веселей. Добрый гость вроде лампадки в красном углу, душу веселит.

Вскоре Леонтий убедился, что сюда, к зеленым воротам, их привел сам Господь. Анна Степановна быстро нашла общий язык с Софьюшкой, и теперь они, весело переговариваясь, с утра до вечера занимались стряпней или в четыре руки драили выкрашенные под цвет яичного желтка деревянные полы.

Да и новые соседи оказались на редкость сострадательными. Потянулись с ведрами картошки, салом, яйцами и одежонкой. Видимо, какой-то шутник пустил слушок, что к бабе Нюре прибилась беженка, чей наряд состоит исключительно из расписного фартука.

Конец подношениям положила Анна Степановна:

– Пункт приема гуманитарной помощи закрывается на переучет, – объявила она. – И тут же, извиняясь за резкий тон, добавила: – Грешно отвергать руку дающего, однако щедрость тоже хороша в меру. У меня самой запасов с избытком. И тряпья тоже. Дочь, дай ей Бог здоровья, гору всего надарила. Поди, думает, что мне сто лет ещё куковать. Неужто с Софьюшкой не поделюсь?.. И для Леонтия одежа найдется. Мужа покойного два костюма новых, куртка теплая, кепка… Не пропадем.

Проводив ходоков с подношениями. Леонтий ушел за сарай, где никто не мог заметить увлажнившихся мешков под глазами. Все-таки тяжкое это дело – принять первую милостыню.

Здесь к благодарности примешивается ощущение собственной ущербности и обида на судьбу. Ведь не случайно начавшие осваивать церковную паперть побирушки избегают встречаться взглядом с подающими милостыньку. Наверное, боятся прочесть в их глазах приговор собственной доле.

Леонтия сейчас угнетало всё: ходоки с дарами, прикованная цепью к чужому пастбищу Майка, встающие вопросительными знаками дымы по другую сторону границы, мысли о попавших наверняка в солдатский котел кабанчиках.

– Жаль, конечно, скотинку, – сокрушался Леонтий. – Но лучше уж так, чем заживо сгореть в загородке. А с Пиратом, если уцелел, ещё встретимся.

Несколько раз на дню, случалось и ночью, наведывался за сарай Анны Степановны. Однако дымы с завидным упорством продолжали окрашивать горизонт в траурные цвета.

От горестных мыслей спасался работой. Поправил ворота, привел в порядок начавшие дичать виноградные лозы и фруктовые деревья, перестелил в сарае помост. И хотя, казалось, сделал по хозяйству всё, каждое утро находил для себя новое занятие. По своему опыту знал: чем сильнее нагружены руки, тем легче голове и сердцу.

Да и Анна Степановна успокаивала обнадеживающим словом:

– Не рви душу, Леонтий. Сена, что зять завёз, до следующего лета хватит, помост ты обновил. Перезимуем, а там видно будет. Господь даст новый день, даст и утешение страждущему. Потерпи…

Однако Леонтий не вытерпел. Как только вопросительные знаки дымов отодвинулись к западу, засобирался в разведку. Облачился в теплую куртку, примерил кепку, затем уложил в рюкзак топорик, ножовку, два десятка метров полиэтиленовой пленки и молоток с гвоздями:

– Верну инструмент в целости и