Часовой памяти - Коллектив авторов

сухостоин, Леонтий не сразу обратил внимание на возню в орудийном дворике. А когда, заинтересовавшись, подошел вплотную, то едва не выронил топорик, который вместе с остальным инструментом обещал вернуть Анне Степановне.

Здесь, на оконтуренной с трех сторон земляными брустверами и усыпанной снарядными гильзами площадке, собачья свора терзала кишки. Поначалу Леонтий принял их за свиные и даже вспомнил о брошенных на произвол судьбы кабанчиках, однако, приглядевшись, почувствовал, как под кепкой шевельнулись отросшие волосы.

– Пошли вон! – заорал изо всей силы.

И собаки, будто их ужалили по ушам не окриком, а кнутом, ломанулись из орудийного дворика с такой прытью, что Леонтий не успел окликнуть затесавшегося в свору гончака-полукровку. Лишь проворчал вдогонку:

– Хрен с тобой, беги…

Хотел добавить, что не нужны ему во дворе людоеды, однако помешало чувство вины. Ведь не по собственной прихоти, по милости сбежавших хозяев, Пирату приходится утолять голод требухой убиенного солдата.

По христианскому обычаю, тело следовал придать земле. Но топорик – не лопата. Им могилу не выроешь.

– Так и быть, – решил Леонтий. – Чтобы свора не добралась, обложу бедолагу снарядными гильзами и навалю сверху веток. А когда раздобуду лопату, мою наверняка утащили, сразу вернусь.

На убитого старался не глядеть. Чего доброго, припрется во сны. И тем не менее Леонтию почудилось, что его он где-то видел. Может быть, даже перебросился парой слов.

– Мать честная! – охнул Леонтий. – Да это же Венька! Но почему в солдатском тряпье? И что означает шеврон с черепом и едва поддающимся прочтению девизом: «Украiна або смерть»?.. Ну точно Венька, шоб я здох! И перстень с часами, которые дороже моей хаты, его…

Отстегнув браслет, поднес часы к уху. Тикают, продолжают отсчитывать секунды и после смерти хозяина.

Перстень же отказался перейти в руки чужака. Намертво врос в разбухшую плоть. Пришлось пустить в ход топорик. Утвердив задубевшую кисть на снарядной гильзе, одним ударом отсек нужный палец.

– Прости, Венька, – вслух повинился Леонтий. – И жинка пусть простит. По совести, ей бы отдать все это. Но если не сгинула, как та, в коляске, твой брательник-миллионер поможет ей обустроиться… А кто поможет мне, нищеброду? Хозяйка хворает, хата без окон, сарай и скирда сгорели… Да и сам в чужих обносках домой вернулся.

От первоначального плана – прикрыть тело соседа подручным материалом – отказался. Пусть все остается как есть. За неделю-другую свора довершит начатое. И тогда никто не станет доискиваться – куда подевался палец с именным перстнем.

Вытер рыхлым, с вкраплениями сажи, снежком руки и, отойдя на полсотни шагов от орудийного дворика, принялся крушить первую попавшуюся сухостоину топориком, одинаково пригодным для добывания дров и в деле, единственными свидетелями которого были дикие гуси, чьи голоса так же печальны, как и всё, что происходит на забытой богом земле.

Александр Юдин[58]

Артист

Придавив педаль газа «до полика», Артист выжимал из машины всё, что можно, и немного из того, что нельзя. Красавец-«татарин», как называли в автобате грузовик, собираемый на конвейерах Камского автозавода и за свою выносливость снискавший в народе заслуженную любовь, рыча мотором и подвывая от натуги, вопреки опасениям водителя и не думал сходить с дороги. Хотя эту грунтовку, наезженную в богом забытых степях Донбасса, со множеством ям и ухабов, назвать дорогой могло прийти в голову только человеку с очень специфическим чувством юмора.

КамАЗ, оставляя за собой след почти что инверсионный из сажи не прогоревшей солярки, нёсся в ночи, разбивая в пыль чернозём вместе с редкими, попавшими под колёса, ромашками. Словно и не было в его кузове тонн смертоносного груза.

Снаряды, нужные позарез гаубичной батарее, были принайтованы надёжно, и до поры до времени в спор тандема водитель – грузовик со смертью не вмешивались. Они, покачиваясь в такт маневрирующей машине, вели себя бесстрастно. Но и последний суслик в поле понимал, насколько шатко такое положение. Да даже не фугасу, нет, простенькой пульке с термобарическим сердечником достаточно было попасть в один из ящиков с зарядами, и… Не осталось бы даже молекул. Бездушный, казалось бы, КамАЗ-трудяга, как видно, догадался, что может остаться навсегда в этой выгоревшей пыли, и рвал вперёд изо всех своих недюжинных, измеряемых почему-то в лошадях, сил, пытаясь вынести из огненной ловушки сидящего внутри кабины человека. Ну а тот, в кругу товарищей известный как Артист, совсем ещё зелёный, неполных двадцати лет от роду, папкой с мамкой названный Иваном и от родителей же имевший фамилию Щеглов, парнишкой слыл упрямым, да и здоровьем его Господь не обидел. А потому, прикусив по привычке нижнюю губу и сжимая до хруста жёсткими, как у краба панцирь, пальцами баранку, гнал он свой бомбовоз по бездорожью, молясь лишь об одном: не въехать бы в корму несущегося впереди Сверчка. Большего в эту секунду не требовалось.

Артист, получивший свой позывной за редкий голос, унаследованный от мамы, преподавательницы музыки в детском саду, по меркам этой войны, колесил по рокадам Донбасса уже давно. Считай, полгода скоро стукнет. Навидался всякого, но в такой переплёт ещё не попадал.

* * *

Они поднялись из травы разом и, негромко жужжа моторчиками, устремились вслед едва различимой в темноте колонне. Безжалостные убийцы, созданные из металла и пластика, с грузом взрывчатки под «брюхом», экономя заряд своих отнюдь не бездонных батарей, долго выжидали, прячась среди седых метёлок ковыля. И вот, повинуясь сигналу, управляемые неумолимой рукой операторов, почуявших себя вершителями судеб, ринулись выполнять своё предназначение. Подобно голодной волчьей стае, учуявшей лёгкую добычу, дроны врага рассредоточились, выбирая цели, и атаковали, уверенные, что не промажут.

Первым вспыхнул грузовик Ричарда, ехавшего в этот раз на месте Ваньки замыкающим. Родом из Перми, он был спокойным, немногословным парнем. Артист ведь с ним ещё по срочке[59] в учебке сдружился. Их кровати в кубрике рядом стояли. Вместе и контракт подписали, и в батальон пришли тоже вместе…

– Воздух!!! – запоздало взревела болтающаяся у лобового стекла на шнурке рация голосом старшего колонны Гвоздя. – Газу, пацаны! Всех перемочат на… – и дальше из-за помех неразборчиво.

Хотя попавшие под налёт «обозники» и без подсказок понимали, как именно их будут мочить.

Не сказать, чтобы Ванька испугался. Он вообще, Иван Щеглов, мало чего боялся. Батю только сильно уважал. А за эти месяцы боевой работы обнаглел настолько, что зачислил себя в ряды бесстрашных. А всё потому, что даже в критических ситуациях умудрялся не теряться и всегда находил выход, порою единственно возможный. Как это у него получалось, он и сам не мог сказать. Наверное, инстинкт самосохранения берёг его. Правда, потом, после пережитого, трясло пацана так, как Сидор грушу не тряс. Кто такой этот Сидор и где, согласно услышанной от кого-то поговорке, он мучил свои