Часовой памяти - Коллектив авторов

– Господь с тобой, – осенила старушка квартиранта щедрым крестом. – Зачем беду накликаешь?.. По мне, оставайтесь здесь навсегда. Люди вы работящие, сердешные… Но коль решился идти в эту свою разведку, то отправляйся с богом по первому снежку. Правда, снежок какой-то квелый, с примесью сажи.

– Позвони из дому, – молвила Софьюшка, подавая мужу мобильник и сверток с едой. – Хотя какая там сейчас связь…

В обратный путь двинулся по асфальту, выпавший ночью снежок начал подтаивать, поэтому степные дороги через час-другой сделаются непроходимыми.

Увязший в ограде таможни бронетранспортер уже убрали, дыру вкривь и вкось заштопали колючей проволокой. Но чем дальше от границы, тем гуще выбеленные снежком поля заставлены обездвиженной техникой. Особенно много её вдоль обсаженного растерзанными яблонями проселка. Танки со свернутыми набок башнями, завалившиеся в кювет грузовики, вокруг которых ржавели разношерстные боеприпасы и вздувшиеся от нестерпимого жара консервные банки.

Парочку уцелевших банок Леонтий отряхнул от испачканного копотью снега и сунул в рюкзак. Будет чем угостить Пирата…

Правда, самому мало верилось в то, что гончак-полукровка мог уцелеть. Всё-таки собачья шкура слабее танковой брони.

Шел, стараясь не наступать на расплющенные автоматные гильзы, и при этом у него было ощущение, будто попал в совершенно незнакомую местность, а родимое село и вовсе показалось чужим. Куда-то подевались горделивой осанки пирамидальные тополя, вместе с ними исчез пузатенький купол церквушки.

И ни собачьего брёха, ни печного дымка под сумеречным, словно истлевший саван, небом. Зато въезд в село перегородили две боевые машины пехоты. Одна со сбитой гусеницей, вторая без видимых издали повреждений.

Возле железной баррикады двое служивых в грязных бушлатах сцеживают солярку в пластиковые канистры. Рядом, опершись плечом на броню, перекуривает третий, которого Леонтий вначале принял за вырядившегося в камуфляж подростка.

Однако, приблизившись вплотную, рассмотрел, что это женщина, чей крохотный росточек отчасти компенсировала кобура на командирском ремне.

Амазонка, как мысленно окрестил её Леонтий, при появлении чужака положила руку на кобуру и, сдвинув тонкие брови, спросила:

– Кто такой будешь?

– Копейка, – ответил Леонтий и, упреждая следующие вопросы, добавил: – Фамилия у меня такая. Из эвакуации возвращаюсь.

– Вижу, что не рубль, – хмыкнула амазонка. – А документы у Копейки какие-нибудь имеются?

– Конечно. Да вы в селе любого спросите, кто я такой и где живу. Крайняя улица, третий переулок…

– Кого же я спрошу, когда в пределах видимости всего четверо живых… Ладно, Копейка, катись домой, только под ноги не забывай поглядывать. Здесь фронт почти два месяца стоял…

Что село сделалось пониже прежнего, Леонтий убедился, едва только переступил через сбитую гусеницу. Торнадо войны сорвало шиферные кровли и оставило после себя множество пней, которые при ближайшем рассмотрении оказались сигарами реактивных снарядов.

Ошарашенный последствиями рукотворной стихии, Леонтий забыл о совете амазонки – глядеть под ноги, и тут же был наказан за это.

Хорошо, что пальцы сельского механизатора по истечении лет приобретают твердость металла, с которым соприкасаются. Поэтому способны заменить плоскогубцы.

Правда, пробивший подошву ботинка осколок размером с гвоздь-ухналь удалось извлечь лишь с третьей попытки.

Вообще-то, ему следовало разуться и чем-нибудь продезинфицировать ранку, однако ошметки грязного снега в оставленных минами выбоинах меньше всего годились для этого.

– Теперь я имею полное право говорить всем, что был ранен осколком в ногу, – усмехнулся Леонтий. – Без уточнения обстоятельств, разумеется.

Однако усмешка получилась кривоватой. Какое уж здесь веселье, когда в левом башмаке мокрень, а слух печалят голоса диких гусей.

Возле брошенного посреди улицы мотоцикла замедлил шаг, пытаясь определить, кому тот принадлежал. Но заднее колесо, номерной знак и коляска с пассажиркой были растоптаны танковой гусеницей. То, что это женщина, а не мужик, свидетельствовала торчащая из месива нога в сапожке на высоком каблуке.

От жуткой картины Леонтия передернуло. Но, против ожидания, не очень сильно. За каких-то полдня насмотрелся всякого. По пути от таможни до села насчитал десяток устроенных прямо в придорожной канаве могил, которые отличались от обычных наплывов почвы связанными из жердочек крестами, видел и тех, кого не успели предать земле.

Одни лежали ничком, разметав руки, словно пытались напоследок обнять земной шар, лица других были обращены к небу, и теперь из мертвых глазниц вытекала талая вода. Казалось, полегшие на поле брани скорбят вместе с уходящими за горизонт перелетными птицами.

Поэтому втоптанную в асфальт вместе с женщиной мотоциклетную коляску Леонтий воспринял без надрыва. Видно, так уж устроена душа человека, которая в подобных ситуациях очень быстро начинает обрастать роговицей, а глазные хрусталики – мозолями.

Куда заметнее опечалился, когда наконец оказался во дворе собственной усадьбы. Особенно при виде завалившейся в погреб ржавой туши самоходного орудия. Впрочем, новая волна потрясения схлынула так же, как и все предыдущие. И сейчас Леонтий глядел на разрушения глазами вернувшегося после долгой отлучки хозяина, которому предстоит дать усадьбе вторую жизнь.

Начал с главного, приладил входную дверь, на которой остались отпечатки чужой обуви, заколотил окна полиэтиленом и обугленными досками.

От этого если и не сделалось теплее, то сквозняки перестали тревожить паутину в красном углу, где прежде висели иконы.

– Вот же остолопы, – обругал неизвестных ему постояльцев. – Ладно, утащили мебель, холодильник, телевизор и прочее барахлишко. Но зачем вам, нехристям, сдались иконы? Грехи замаливать? Ну так знайте, не будет вам прощения от Господа нашего и меня, Леонтия Копейки.

Облегчив сердце крепкими словами, вернулся во двор, где сырой ветер игрался пакетами сухпайков и свисающей из окна на втором этаже коттеджа белой портьерой. Такой же покорной, как и флаг капитуляции.

«Веньке тоже предстоит работенка, – сочувственно подумал Леонтий. – А может, обрадуется, что к прежним дырам в кровле добавилась сотня новых. Будет теперь без помех отслеживать перемещение жены-фельдшерицы по селу».

Крыша его собственного дома пострадала меньше. Так, пара пробоин размером с кулак, да продолговатая отметина на дымоходе.

И здесь Леонтий понял, что теперь надо сделать в первую очередь – затопить печку. Пусть дым над трубой оповестит округу, что Леонтий Копейка вернулся. Да и самому не мешает согреть душу.

Правда, для этого нужно потрудиться: содержимое дровяного сарайчика исчезло. Наверное, сгорело в «буржуйках», без которых солдатские блиндажи так же неуютны, как и братские могилы.

Конечно, проще было бы пожертвовать старой черешней, однако Леонтию не захотелось ещё больше сиротить сад. К тому же имеется более подходящее местечко для заготовки дров – примыкающая к огородам полезащитная полоса. Её не убудет.

Ведь не убывало же прежде от сваливаемого под кустики навоза, любителей кленовой коры – коз и осенних палов.

Правда, война оказалась похлеще былых напастей. Полоса, как и вся округа, сделалась ниже ростом, там, где привязывали телят, торчат пни реактивных снарядов, напротив огорода первый снежок подчеркивает угрюмость брустверов огневой позиции. Похоже, её устроили для самоходки, чья ржавая туша сейчас ржавеет на раздавленной погребнице.

Увлекшись поиском подходящих