Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

города на краю области в паре часов езды от Петербурга. Среди панельных домов, среди природы, зеленевшей строго на три летних месяца, а потом ежесезонно менявшей свою палитру — серая осень, ледяная зима, сырая весна. Я помню зимы, когда даже снег не выпадал. Просто наступали холода, и всё покрывалось изморозью. Холода поднимались к нам из-под земли. Именно здесь, над коркой вечной мерзлоты, где ничего, кроме репы, не взрастить, поселились мои предки. В былинах моего народа не раз встречались персонажи, проводящие время на печи. Емеля, Илья Муромец. Ведь пригодных для работы месяцев было не так уж и много. В остальное время только и оставалось отдыхать и ждать конца холодов. Тут и сама жизнь как будто останавливалась на большую часть года.

Я вглядывался с малых лет в лица моего народа и не мог его понять. Отец ушёл из моей жизни слишком рано. Отчим был таким, что я отводил взгляд и не думал о нём. Были ровесники. Типичный наш досуг — гулять по заброшенным заводам, шахтам и недостроенным домам, которые уже никогда не завершат. Потолок планов на жизнь — поступить в техникум и работать на заводе, ещё не успевшем закрыться. Ну и, конечно, с подростковых лет отдых жителей моей северной страны не обходился без алкоголя или каннабиноидов с химическими примесями.

Мне казалось, жизни в этом городе нет. И людей я там особо не знал. Жил в коконе книжек, фантазий и музыки. После шестнадцати лет вообще выходил из дома только до школы и ради одиноких пеших прогулок. Природу эту я любил. Она всегда была разной и умудрялась удивлять. Лето со всей своей зеленью, северными цветами и грустными птицами было похоже на мимолётный сон, а не на нечто постоянное. Вот и я думал, что моё пребывание здесь — это не навсегда. Рано или поздно я проснусь среди близких мне людей в том месте, где я счастлив.

Амир заброшек, запоев, дыма заводов, бабушек в платках, покрывающих своим присутствием улицы, пройдёт. И будет! будет мир, где я люблю и любим! Где рядом близкие друзья с общими интересами. Я мечтал о квартирах, в которых я веду светские беседы о литературе, Боге, философии, о том, как и хожу на литературные вечера в салоны, принадлежащие еврейским поэтессам, среди славного трёхсотлетнего города Петербурга. Где всё настоящее, всё живое. Я читал в книгах о том загадочном большом мире со светом дорогих ресторанов, наполненном шелестом женских юбок, состоящем из ночных прогулок вдоль набережных каналов и поцелуев у оградок мостов.

Никаких эмоций от получения аттестата и завершения школьной поры я не испытал. Не было ни тоски, ни печали. Просто посетил ряд ужасных мероприятий в виде последнего звонка и выпускного, где юные пили и под синтетическую музыку с мотивами девяностых дрыгались и прощались со школой. Я не прощался. Я с ней и не здоровался.

Своими силами поступил в Петербурге. В полный рост вышел на свет и растопырил руки для объятий. Готовый принять любовь и дарить её. Готовый окунуться в податливое счастье. Только почему-то сразу любовь не нашлась. И людей близких не появилось. Я не ездил на поэтические вечера и театральные представления. Не ходил по музеям и выставкам. Не спорил в кухне коммуналок с окнами на Фонтанку сквозь сигаретный дым с таким же искателем истины обо всём сущем в три часа ночи.

Я гулял в одиночестве по большому городу, проходил сквозь толпы незнакомых прохожих. Пил пиво с одногруппниками, чьи имена даже запомнить не мог. Во всеобщем веселии баров и клубов я робко сидел в углу и пил из пивного бокала, стараясь его растянуть в целях экономии. Ну а всем вокруг вроде бы было весело. В попытках найти любовь подходил к каким-то девушкам, звал их на прогулки. Шёл рядом с ними, глупо шутил. Старался искусственно поддержать беседу и вызвать в себе желание клясться им в любви, желание целовать их губы. Плохо выходило. Больше, чем на одну встречу с ними, меня не хватало.

Но постепенно я всё же оброс небольшой компанией друзей. Пусть и не верных, пусть и не близких по духу. Но с ними пиво и вино веселее пились. Интереснее было убеждать себя в том, что в мире я не один.

Может, поэтому мне изначально и казалось, что мы с тобой только один раз погуляем. И на вторую прогулку у меня даже не было заготовленных мест, которые можно было бы посетить. Я почему-то вспомнил о Приморском районе. Он отличался от прочих районов Петербурга. Там было больше ветра, воздух был объёмнее и холоднее. И дома такие безликие, массивные, серые.

Тогда уже был июнь. Лето. Начало сессии, начало тараканьей беготни по кабинетам университетов с попытками сдать долги по учёбе. Предчувствие летних каникул и свободы от бремени учёбы.

Я ждал тебя у выхода метро. Ты вышла из-под искусственного света ламп и очутилась под настоящим предзакатным солнцем. Под его лучами твоё бледное лицо светилось, волосы из-за одиноких прядей, просвечивающих на солнце, добавляли объёма твоему силуэту. И глаза твои в солнце оказались не просто карими, а золотыми. Может, поэтому ваш народ так часто обвиняли в любви к золоту. Они просто любили всё, что похоже на глаза, подобные твоим.

Мы гуляли по лютеранскому кладбищу. Мимо склепов, каменных крестов и плит, по мощёным дорожкам и под сенью деревьев. Мы медленно бродили, улыбались друг другу. Немецкие имена и буквы на постаментах были чужды и тебе, и мне. Люди эти волею случая оказались на северной земле в ходе исторических прорывов, экономических отношений, нашли здесь свою смерть и были в эту почву закопаны. Их предки тут не жили. Их потомки растворились в городском населении. Эстетически кладбище было красивым фоном для прогулки. Трагедии и смерти мы в нём не чувствовали. Я рассказывал о своей учёбе, о прочитанных мною книгах, об услышанной мною музыке. Ты рассказывала мне о своём космополитичном опыте путешествий по миру, о далёких странах. Про выученные тобой языки и культуры. Порой точки сопряжения в диалоге находились совсем неожиданные. Но такие домашние, тёплые, отзывающиеся в памяти детством. В наших диалогах и правда были просветы того мира, в котором мы росли, будучи детьми. Ведь мир нынешний, он почему-то от него отличался.

Мимолётно и не оставляя мне возможности проявить реакцию, ты сообщила, что после этой сессии уедешь в Америку на три месяца. Жить и работать, практиковать язык. Почему-то я сразу