Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

дальше. Оборонять школу? Отступать? Возвращаться в посадки на окраине деревни? Я слышал переговоры командного состава. Они запрашивали для нас два танка, насколько я понял, для прикрытия нашего отхода. Командование сверху танки не прислало. Прислали приказ отбивать деревню назад. Командир батальона и командир роты стояли неподалёку от входной двери. Они объясняли толпе, что сейчас нужно будет провести зачистку деревни. Отбить её назад. Так и не отошедшие после утра люди возмутились. Кто-то сказал, что не берегут командиры свой личный состав. Командир роты, бородатый, лет двадцати пяти, представившийся как «Говорун», сказал:

— Если бы мы вас не берегли… Приказ был вообще за световой день выбить хохлов из деревни! Вы попали под первый обстрел, а я туг с начала войны. Это по вам ещё «Ураганы» не крыли… Я за полгода выезжал с войны только один раз по ранению…

Люди галдели, возмущались. Это был их первый полноценный день на передовой. И у них уже было столько впечатлений от увиденного и пережитого. Командир батальона, с чёрной бородой и тёмными уставшими глазами, с позывным «Гранит», объяснил наши последующие действия:

— Выбегайте из школы по двое. Одна двойка заняла позицию, за ней следующая. И так улицу за улицей.

Я не хотел выбегать в первых рядах, но не хотел бежать последним. Чуть пропустив народ, я выбежал с каким-то парнем в чёрном бушлате. Мы рванули до ближайшего столба в овраге вдоль дороги. После первой перебежки я попытался проверить предохранитель своего автомата. С большим трудом я смог перевести его на режим одиночной стрельбы, на том и оставил, понимая, что если будет огневой контакт с противником, я потеряю минуту времени на это переключение. Мы продвигались вперёд. От канавы к канаве, вдоль заборов, от куста к кусту, от дерева к дереву. На удивление, работа была слаженной. Несмотря на отсутствие обучения у большей части личного состава и отсутствие боевого опыта. Желание выжить и реальная опасность заставляли вспоминать навыки срочной службы даже тех, кто её окончил два десятка лет назад.

Солнце медленно садилось, сжигая красным светом облака на западе. Насекомые кружились над кустами и огородами. Местные жители сидели на крыльцах своих домов и молча наблюдали за нашими действиями. Мы думали, ещё один дом пройдём, и там будут враги. На окраинах деревни разносились очереди автоматов и пулемётов. Артиллерия почти не работала. Я снова думал о воде. Когда я перебежал перекрёсток и занял позицию за сломанным автомобилем, сказал сидящим рядом, что очень хочу пить. Один мужчина, тоже с синяком под глазом, усомнившийся ещё в Белгороде в правдивости рассказа одного луганского ополченца о том, как тот выходил из окружения, и получивший от ополченца вместо документа, подтверждающего его рассказ, сиреневую печать на всё веко, достал из вещмешка литровую пластиковую бутылку, в которой была малиново-ржавая вода, напоминающая по плотности воду болотную. Я, задержав дыхание, открыл бутылку и, стараясь не дышать, влил в себя немного этой жижи. Побежал дальше.

Уже стемнело, когда впереди нас я услышал голос командира взвода, Тулы.

— Стой, кто идёт?

— Украина…

Две очереди из автомата. Радостные крики: «Я убил хохла!»

Тула и ещё один солдат подходят к павшему телу.

— Да это же наш… А зачем он про Украину кричал? Затупил?

Мы дошли почти до окраины деревни. Врагов так и не встретили. Видимо, они решили занимать посадки, а штурм деревни оставить на завтра. Нас, кто оказался на этой улице, человек пятнадцать, построил Тула. Он разводил людей на ночные посты. Трое туда. Трое сюда. Двое на дорогу.

Того мужика, которому разрядили автоматную очередь в грудь, пока зачистка продолжалась, оттащили в канаву В темноте взводный нащупал моё плечо.

— Ты кто?

— Я — ефрейтор… — не успел я договорить, как Тула прервал меня.

— О, ефрейтор, пойдешь старшим. Бери трёх людей, и тащите двухсотого до школы.

Я с ещё тремя солдатами, среди которых был мой Зёма, подошли к уже околевшему телу. Сняли с него бронежилет, который Тула посоветовал забрать и отдать тем, у кого брони нет. Мы попытались раздвинуть у трупа неподатливые руки и ноги. Я очень брезговал поначалу, и мне было отчего-то очень страшно. Я взял одну руку мертвеца. Холодную, неприятную. Все остальные взяли мёртвого за другие конечности. Было темно, но я всё равно вглядывался в его лицо. В пустые глаза. Бороду. В гримасу, с которой он умер.

Мы вчетвером тащили тело по центральной улице деревни. На нас было всё оружие, боеприпасы в подсумках, разгрузках и броня. По нашему маршруту капали красные капли. Как пунктиром на картах, кровью обозначался наш путь. Уже через сто метров у меня пропали и брезгливость, и страх. Наступило чувство усталости. Мёртвые люди тяжелее живых. Каждые двести метров мы останавливались. Клали мертвеца на землю. Переводили дыхание. Затем вновь брали его за руки и за ноги и несли дальше.

В небе было много звёзд, ярких точек спутников и ночных дронов. На горизонте вспыхивали выплески далёкой артиллерии, а потом на другом краю горизонта мелькали разрывы снарядов. Местные жители сидели по подвалам, домам. Кто-то, может, слышал, как возле их дома четверо русских солдат тащат мертвеца. Матерятся, бренчат оружием. Мы тащили его почти два километра. Дорога заняла минут пятьдесят. По ощущению — часа два. Под конец мы без сил падали на асфальт и лежали на нём. С мертвеца сползли штаны, поскольку мы сняли с него ремень, пытаясь унести его на поясных упряжках. Когда мы донесли его до школы, то нашли с моим Зёмой колодец. Я выпил залпом, наверное, четверть ведра. Хотел помыть руки, но не помыл. Выкурил сигарету и лёг на траву. Был счастлив. Счастлив от холодной колодезной воды. От сигареты. От того, что положил своё тело горизонтально и даю каким-то мышцам отдохнуть после ноши из автомата, бронежилета и разгрузки. От того, что сегодня остался жив. Не успел я насладиться этим, как нам приказали занимать пост на остаток ночи возле перекрёстка.

* * *

Знаешь, милая, я ведь никогда не считал себя счастливым человеком, не верил в чудо, человечность, не любил никого. Мне так хотелось полюбить! Так хотелось быть любимым, счастливым! Но я был лишён этого. Я привык жить в тёмном мире, привык не удивляться человеческой жестокости, глупости, жадности. Иногда мне казалось, что в мире есть свет. По крайней мере, мне хотелось так думать. Порой я вспоминал такое слово — «друг», но нахождение среди «друзей» не убавляло мне чувства одиночества.

Я рос в теплице маленького