Книжный клуб ЦРУ - Чарли Инглиш

коммунистический режим в Болгарии, а чуть позже за ним последовали режимы в Чехословакии и Румынии. Многие зачинщики революций в Восточной Европе были либо писателями, которые сотрудничали с Минденом или Хоецким, либо читателями, которым они отправляли книги и журналы.

Отто фон Габсбург, который тоже работал с Минденом, однажды написал ему письмо, в котором выражал благодарностью за все, что тот делал «во имя европейской свободы». Хоецкий обращался к Габсбургу за помощью в запуске проекта спутникового телевидения и даже снял о нем фильм для «Контакта».

Чехословацкий драматург Вацлав Гавел, который впоследствии стал первым демократически избранным президентом страны, на протяжении многих лет сотрудничал с «Международным литературным центром». Габор Демски, два десятилетия занимавший пост мэра Будапешта, приобрел навыки подпольного издательского дела благодаря Хоецкому и его команде.

На фоне этих событий американские законодатели пригласили в Вашингтон Валенсу – он стал четвертым по счету иностранным гражданином, выступившим на совместном заседании Конгресса, не будучи главой государства. Его встретили так же, как американского президента перед ежегодным обращением к нации: «Господин спикер, лидер “Солидарности”», – объявил церемониймейстер. Когда Валенса шел по центральному проходу зала, его чуть не сбила с ног толпа конгрессменов, стремившихся подойти поближе и пожать ему руку.

С трибуны лидер «Солидарности» поблагодарил американский народ за поддержку в годы преследований. Его выступление транслировалось по Польскому радио. «[Американцы] оказывали нам помощь, – сказал он, – и благодаря им члены “Солидарности” никогда не чувствовали себя одинокими». Он также поблагодарил «многих, очень многих американцев», включая членов Конгресса, Американской федерации труда, институты и фонды, «которые поддерживали нас в самые трудные моменты», а также тех, кто «через радиоэфир или печатное слово распространял истину», особо отметив эмигрантов, чья поддержка «всегда была для нас бесценной».

Завершая выступление, Валенса вспомнил августовские дни 1980 года в Гданьске, когда он перемахнул через забор судостроительной верфи имени Ленина, чтобы присоединиться к своим коллегам в их сидячей забастовке, и был избран их лидером. «Вспоминая пройденный нами путь, я часто думаю о том прыжке через забор, – сказал он. – Теперь другие перепрыгивают через заборы и разрушают стены. Они делают это потому, что свобода – это право каждого человека».

Все члены Конгресса вскочили с мест. Зал взорвался бурными продолжительными аплодисментами. На заседании присутствовал советский посол в Вашингтоне, который хлопал громче всех.

* * *

Восемь лет, проведенных Хоецким на Западе, измотали его так же, как военное положение измотало большинство польских оппозиционеров. В 1989 году эта усталость читалась на их изборожденных морщинами постаревших лицах.

В ночь на 13 декабря в 1981 году Миреку было 32 года – молодой и пылкий бунтарь с огнем в глазах. За прошедшие годы борец за свободу превратился в команданте[115]. Его густая грива рыжевато-каштановых волос поредела, усы тронула седина, а открытый стальной взгляд скрылся под нависшими веками.

Многие его соратники решили обосноваться на Западе – в Вашингтоне, Чикаго, Нью-Йорке, Лондоне или Париже, но у Хоецкого никогда не было таких намерений. «В тот день, когда я решил, что обязательно вернусь в Польшу, я впервые оказался в изгнании», – вспоминал он. Ему нравилась Франция и французы, но у него не было способностей к языкам, и он так и не смог закрепиться ни в местных СМИ, ни в научном сообществе.

Ему понадобилось много времени, чтобы привыкнуть к мысли, что с коммунистами действительно покончено: даже в конце 1989 года он отказывался верить, что это не какая-то уловка. Но после того как бывший редактор еженедельника «Солидарность» стал премьер-министром Польши, Хоецкий понял, что его миссия на Западе завершена, и решил вернуться домой.

На его пути оставалось одно серьезное препятствие: польская милиция до сих пор разыскивала его за преступления, которые он якобы совершил, будучи членом КОР. Его коллеги по тому периоду были арестованы 13 декабря 1981 года, интернированы, а потом дела против них были прекращены, но поскольку Хоецкого так и не поймали, выдвинутые против него обвинения оставались в силе. Его ждал арест сразу по прибытии на польскую землю. Единственным выходом было получить так называемое «железное письмо» от министерства юстиции.

Хоецкий отправился в польское посольство в Париже, чтобы попросить нового министра юстиции «Солидарности» Леха Качиньского выдать ему документ, в котором предписывалось игнорировать ордер на его арест. Качиньский, который впоследствии станет президентом Польши, выполнил его просьбу. Он даже дал Хоецкому номер телефона на случай, если у того возникнут проблемы при пересечении границы.

Хоецкий взял билет на самолет до Польши. Когда он прибыл в обветшавший переполненный терминал варшавского аэропорта Окенче, пограничники начали проверять его по огромным учетным книгам со списками всех людей, которых разыскивала милиция или которым запретили въезд в страну. Найдя фамилию Хоецкого, пограничники сообщили ему, что он арестован.

Хоецкий предъявил «железное письмо», на котором стояла официальная государственная печать, но пограничники никогда прежде не видели подобных документов. Они решили, что это какая-то подделка, которую он состряпал сам, и надели на него наручники.

Вся надежда была на телефонный номер, который дал Качиньский. Хоецкий сказал пограничникам, что может уладить дело одним звонком. В звонке ему отказали, но он продолжал упорствовать, и в конце концов один из пограничников согласился позвонить сам. Хоецкий наблюдал за тем, как тот снимает трубку, и вдруг увидел, как пограничник выпрямился по стойке смирно. Последовал короткий разговор.

– Конечно, господин министр, – сказал пограничник и положил трубку.

Номер оказался прямым телефоном генерала Кищака, который занимал пост в правительстве и по-прежнему руководил СБ. Долгие годы этот человек возглавлял организацию, превратившую жизнь Хоецкого в ад. Теперь же он приказал пограничникам беспрепятственно пропустить его в страну.

В зале прилета Мирека уже ждал Томаш Лабедз. Он приехал сюда на машине из Франции и провел предыдущие два часа, гадая, что же, черт возьми, они делают с его другом, после того как все остальные пассажиры парижского рейса уже прошли паспортный контроль.

Они вместе поехали в город. Казалось, почти ничего не изменилось. Как только что выяснил Хоецкий, в правительстве все так же заседали все те же коммунистические политики. В воздухе витали все те же звуки двухтактных двигателей и висели запахи дешевого бензина. Он увидел все те же выбоины на дороге, все тот же поломанный забор у дома матери, все ту же недостающую плитку на тротуаре. Варшава была такой же знакомой, как пара старых башмаков.

Однако на самом деле страна переживала поистине тектонические изменения – на смену старой политической системе приходила новая. Хоецкий понял это, когда услышал, что памятник Феликсу Дзержинскому, поляку, основавшему советскую тайную полицию, собираются убрать с постамента.