Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

Более года после ухода «Отто» Кольцо оставалось в подвешенном состоянии, вне досягаемости и, по-видимому, заброшенным. Затем Гай Берджесс и Ким Филби восстановили контакт с русскими через первую жену Филби, Литци Фридман, давнего европейского агента Коминтерна. По словам Бланта, Кольцо проходило через сложную цепочку курьеров: от Литци Фридман сообщения передавались ее близкой подруге и коллеге-агенту Коминтерна Эдит Тюдор Харт, а оттуда Бобу Стюарту, сотруднику КГБ, ответственному за связь с российским посольством, и оттуда в Москву. Пока Блант не признался, мы полностью не знали об этой цепочке, и это имело огромные последствия. Каждый член цепочки почти наверняка знал имена участников Кольца, утверждал Блант, и его всегда озадачивало, что на данный момент МИ-5 не обнаружила Кольцо. Мы всегда предполагали, что Кольцо хранилось совершенно отдельно от аппарата CPGB, в который в 1930-х годах тщательно проникли агенты, руководимые Максвеллом Найтом. Но теперь оказалось, что мы упустили величайший секрет CPGB из всех. В 1938 году МИ-5 наслаждалась успехом дела «Вулвич Арсенал», где показания лучшего агента Максвелла Найта, Джоан Грей (мисс Икс), обеспечили осуждение высокопоставленных чиновников КГБ за шпионаж на заводе боеприпасов «Вулвич Арсенал». Если бы мы расследовали это дело дольше, мы вполне могли бы поймать самых опасных шпионов в британской истории до того, как они начались.

В конце 1940 года русские, наконец, восстановили контакт с Кольцом, и с этого периода их направляли в мир разведки. Их контролером в этот период был «Генри», офицер российской разведки по имени Анатолий Громов, или Горский, который работал под дипломатическим прикрытием. Громов руководил всеми шпионами на ринге, почти наверняка теми восемью, чьи криптонимы фигурируют в трафике «ВЕНОНЫ», пока он не уехал в Вашингтон в 1944 году, чтобы руководить Дональдом Маклином, который был направлен в британское посольство. Те, кто остался в Лондоне, были захвачены Борисом Кротовым, офицером КГБ, чьи сообщения «ВЕНОНА» раскрыли существование восьми шпионов. Блант сказал, что он очень уважал профессионализм своих контролеров из КГБ, но они никогда по-настоящему не стимулировали его так, как это делал «Отто». Громов и Кротов были технократами современной российской разведывательной машины, в то время как для Бланта талантливые европейские контролеры 1930-х годов были художниками.

— Ты из-за этого ушел из МИ-5? — спросил я.

— О, это отчасти, — сказал он. — У меня был соблазн остаться. Но я им не был нужен. Ким хорошо послужил бы им. Он поднимался на вершину, я это знал. И мне нужно было мое искусство. В конце концов, если бы я был им нужен, они могли бы так легко шантажировать меня, чтобы я остался.

Начало холодной войны и распространение маккартизма укрепили убежденность Бланта в том, что он сделал правильный выбор в 1930-х годах, и он продолжал быть полностью лояльным к тем, кто остался в игре. В 1951 году он решил остаться и проявить наглость, вместо того чтобы перебежать к Берджессу и Маклину. В то время на него оказывал давление Модин («Питер»), чтобы он перешел на другую сторону. Он сказал мне, что жизнь в изгнании в Москве была бы для него невыносимой. Он посетил Россию в 1930-х годах. Это была прекрасная и достойная восхищения трагическая страна, но больше всего ему нравился Эрмитаж, великолепная галерея Ленинграда.

После 1951 года Блант остался наедине с Филби. Он был гораздо менее близок с ним, чем с Берджессом. Филби был сильной, доминирующей личностью, но Блант был ему отчаянно нужен. Блант все еще прислушивался к мнению своих бывших друзей в МИ-5 и мог собирать для Филби обрывки информации о том, как развивалось дело против него. Они часто встречались, чтобы обсудить свои шансы на выживание. Филби казался обездоленным без своей карьеры в МИ-6 и плохо понимал важность искусства и учености для Бланта, даже когда сеть закрылась на них обоих.

— У нас с Кимом были разные взгляды на жизнь, — сказал мне Блант. — У него была только одна цель в жизни — стать шпионом. У меня были другие цели…

Блант восхищался Филби, но была часть его, которая была напугана его абсолютной убежденностью, его безжалостно одномерным взглядом на жизнь. Блант нуждался в любви и искусстве и, в конце концов, в комфорте жизни. Филби, с другой стороны, жил от постели к постели; у него было арабское отношение к женщинам, и для поддержания сил ему требовались только острые ощущения от шпионажа. Исайя Берлин однажды сказал мне: «Проблема Энтони в том, что он хочет охотиться с общественными гончими и бегать с коммунистическими зайцами!»

— Ким никогда не колебался, — сказал мне Блант, — он всегда оставался верным, до самого конца.

К концу 1964 года я был завален массой материалов, вытекающих из многословных прямолинейных признаний, а также огромной задачей сопоставления и систематического пересмотра всех материалов, поступивших в МИ-5 с 1960 года от различных перебежчиков. Именно в этот момент я, наконец, получил второй отчет Саймондса по делу Митчелла.

Однажды утром, примерно за две недели до всеобщих выборов в октябре 1964 года, секретарь Холлиса вручил мне толстую папку и сказал, чтобы я явился в офис генерального директора во второй половине дня, чтобы обсудить это. Было очень мало времени, чтобы прочитать отчет, не говоря уже о его изучении. Саймондс ревностно следовал инструкциям Холлиса, и в течение восьми месяцев, которые потребовались ему для подготовки документа, он никогда не обсуждал его содержание ни с Артуром, ни со мной. Но суть его была достаточно ясна. Саймондс пересмотрел дело Митчелла в свете откровенного признания, которым, конечно, мы не располагали на момент первого доклада. По словам Саймондса, дело против Митчелла не было серьезным. Саймондс не был готов исключить возможность более позднего проникновения, но он чувствовал, что вероятность значительно уменьшилась.

Тем утром Артур также получил отчет Саймондса; он знал, что его обошли с фланга и что решение распространить отчет на столь поздней стадии было преднамеренным приемом, чтобы предотвратить любую контратаку. Он сказал мне, что намеревался на встрече занять позицию, согласно которой он не может комментировать, пока ему не будет предоставлено достаточное время для ее изучения. В первой части встречи он был тихим, тлеющим присутствием с одной стороны стола заседаний.

— Я не собираюсь тратить слишком много времени, — начал Холлис. — Я прочитал этот документ, который кажется мне наиболее убедительным. Я хотел бы узнать ваше мнение, прежде чем принимать решение. Как вы знаете, джентльмены, выборы должны состояться очень скоро, и я чувствую, что для Службы будет намного лучше,