Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

Кортни Янг всегда утверждала, что ее взгляды на французов сформировались на всю жизнь, когда она возвращалась из Дюнкерка на лодке. Даже Блант, при всем его почтении к французскому искусству и стилю, был оскорбителен по поводу французской трусости.

Приезд Анатолия Голицына не способствовал налаживанию отношений. Некоторые из его лучших разведданных касались советского проникновения в SDECE, французский аналог МИ-6. Голицын сказал, что существовала группа высокопоставленных агентов SDECE, известная как Сапфировое кольцо. Вскоре после того, как Голицын дезертировал, заместитель главы SDECE выбросился из окна. Энглтон убедил главу ЦРУ заставить президента Кеннеди написать де Голлю, предупредив его об обвинениях Голицына, но де Голль чувствовал, что американцы и британцы манипулируют Голицыным, чтобы бросить тень на целостность Франции. Это оставалось официальной французской точкой зрения даже после того, как Голицын передал информацию, которая привела к аресту и осуждению Жоржа Пака, высокопоставленного французского правительственного чиновника, в 1965 году.

Чтобы еще больше усложнить дело, DST (французская служба контрразведки) и МИ-5 сотрудничали по делу, связанному с двойным агентом по имени Воздушный пузырь. Воздушный пузырь был промышленным химиком по имени доктор Жан Поль Суперт. Суперт был агентом восточногерманской разведки и КГБ, но бельгийская служба безопасности удвоила его. Он рассказал, что двое из его агентов были сотрудниками компании Kodak в Великобритании, которые передавали ему детали секретных коммерческих процессов. Бельгийцы проинформировали МИ-5, которая начала интенсивное расследование в отношении обоих сотрудников Kodak, Альфреда Робертса и Годфри Конвея. Суперт также рассказал бельгийцам о восточногерманском нелегале по имени Герберт Штайнбрехер, который руководил агентами на французских сборочных заводах Concorde, и эта информация была передана DST для расследования в сотрудничестве с МИ-6.

К сожалению, оба дела закончились катастрофой. Хотя Конвей и Робертс были пойманы, они были оправданы. Гораздо хуже для англо-французских отношений было то, что расследование дела Стейнбрехера показало, что МИ-6 завербовала шефа французской полиции, полицейский округ которой простирался до границы с Германией. Он был агентом «бланш», то есть МИ-6 намеренно скрывала его от своих хозяев, французов, и использовала его для слежки как за французскими, так и за немецкими гражданами. Французы, со своей стороны, были вынуждены признать, что агенты Стейнбрехера приобрели для русских каждую деталь передовых электронных систем англо-французского «Конкорда». Результатом неизбежно стал впечатляющий скандал.

Я обратился к Энглтону и Луису Торделле из АНБ и получил их согласие предоставить DST разведданные «ВЕНОНА», которые доказали, что Кот и Лабарт были русскими шпионами. Они были старыми, но все еще политически активными, и мне это показалось разумной предосторожностью. В начале 1965 года я поехал в Париж в штаб-квартиру DST, где меня встретил Марсель Шале, заместитель главы службы. Шале был маленьким, щеголеватым французом, который присоединился к ДСТ после войны, с большим мужеством служил в Сопротивлении под командованием Жана Мулена, чудом избежав ареста гестапо в тот день, когда был снят сам Мулен. Как и все ветераны Французского Сопротивления, Шале носил свою розовую ленточку с заметной гордостью. Он был воинствующим антикоммунистом, и все же он восхищался Муленом, убежденным коммунистом, больше, чем кем-либо другим в своей жизни. Несколько раз мы с ним обсуждали Сопротивление, но даже в 1960-х годах он не мог обсуждать своего бывшего командира без слез, наворачивающихся на глаза.

Я объяснил Марселю, что мы получили новую информацию, которая указывала на истинные роли Кота и Лабарта, и показал ему соответствующие расшифровки «ВЕНОНА». Он был поражен материалом и немедленно пообещал провести полное расследование.

— Значит, ты не думаешь, что они слишком старые? — спросил я. Марсель смерил меня испепеляющим взглядом.

— Пока вы не увидите, как французский политик позеленеет в гробу, вы не можете сказать, что он слишком стар!

К сожалению, Лабарт умер от сердечного приступа, когда Марсель допрашивал его, и Кота оставили умирать с миром, но обмен информацией во многом ослабил напряженность между DST и МИ-5 и сделал Марселя и меня друзьями до конца нашей карьеры.

Вечером перед моим отъездом из Парижа он пригласил меня поужинать. Ресторан был скромным, но еда была превосходной. Марсель был внимательным хозяином, поставлял бутылки лучшего кларета и потчевал меня чередой язвительных анекдотов об опасностях работы галльской разведки. Мы обсуждали «ВЕНОНУ», и он был очарован, узнав о масштабах нашего успеха.

— Недавно у них был некоторый успех с нами, — сказал он мне и описал, как в Вашингтоне они обнаружили взрыватель в шифровальной комнате французского посольства, модифицированный для работы в качестве передатчика.

— Это было незападное блюдо, и ассортимент идеально подходил для дома советского военного атташе через дорогу, — сказал он, шумно набрасываясь на свою тарелку с устрицами в типичном французском стиле. Я навострил уши. Операция «Частокол» против шифров французских посольств в Лондоне и Вашингтоне недавно стремительно закончилась, когда команды французских техников проникли в оба посольства с листами металла и медными трубками и начали проверять шифровальные комнаты. Очевидно, русские тоже поняли, что излучение может быть зафиксировано от плохо экранированных аппаратов. И все же, я думал, по крайней мере, французы не обнаружили нашу операцию.

Шале, очевидно, нашел все это дело забавным и даже предложил отправить «взрыватель» в Леконфилд-хаус, чтобы мы могли изучить его. Все еще улыбаясь, он небрежно бросил вопрос ниже пояса.

— А тебе, мой дорогой Питер, повезло ли тебе с излучениями..?

Я на мгновение поперхнулся своим кларетом.

— Не очень, — ответил я.

Марсель наполнил мой бокал, явно не веря каждому моему слову. Как настоящие профессионалы, мы перешли к другим вещам и больше никогда не обсуждали этот вопрос.

Но, несмотря на все удовольствие от французской интерлюдии, анализ «Кембриджской пятерки» было самой неотложной задачей, стоящей перед D3. Я попросил Холлиса разместить в D3 следователей из 8D отделения, чтобы я мог использовать их для обширной программы интервью со всеми известными знакомыми Филби, Берджесса, Маклина, Бланта, Лонга и Кэрнкросса. Холлис согласился, но проинструктировал, чтобы я сам проводил любое интервью, которое сочтут конфиденциальным, что обычно означало, что оно проводилось с лордом, рыцарем, политиком, высокопоставленным государственным служащим или подозреваемым в шпионаже.

В общей сложности я видел более ста человек. Политики-лейбористы, такие как Кристофер Мэйхью и Денис Хили, тогдашний государственный секретарь по обороне, которые отказались даже встретиться со мной, не желали обсуждать свои воспоминания о коммунистической партии в 1930-х годах. Но другие, такие как историк Исайя Берлин и писатель Артур Маршалл, были удивительно полезны и регулярно встречались со мной, чтобы обсудить своих современников в Оксфорде и Кембридже. Берлин настоял, чтобы мы встретились в Реформ-клубе. Он счел уместным обсудить Гая Берджесса на месте его величайших триумфов.