Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II - Александр «Писатель» Савицкий

Это было похоже на опьянение! Когда в руках заработал пулемет, и я стал видеть, как он разносит небольшой домик в глубине частного сектора, повинуясь мне, я почувствовал себя богом войны Марсом!

— Ладно, пора валить, пацаны, а то сейчас прилетит по нам, не дай Бог, и все — конец фильма, — прикрыл лавочку Сплеш.

Ночью, сидя на фишке, я периодически вспоминал «Корд» и то ощущение, которое он дал мне. Точно так же, как когда-то я попробовал пострелять из РПГ и понял его преимущества, теперь, постреляв из пулемета, захотел стать пулеметчиком.

Днем, когда начинались обстрелы наших позиций из минометов, я поднимался на четвертый этаж и пытался в бинокль вычислить место, откуда они стреляют, чтобы передать нашим. Всякий раз я чувствовал себя настоящим разведчиком, который должен определить позицию врага и сообщить о ее местоположении своему командованию. Но при помощи простого бинокля, пусть даже с тепловизором, это у меня не получалось. При этом я получал удовольствие, рассматривая город, иногда ловил движение отдельных хохлов или их легкой техники. Особенно интересно было рассматривать сторону противника ночью. «Жаль, что Юнайтин винтовку отдал… Жаль».

— Изер! Изер! — окликнул меня шепотом мой пулеметчик Шанд. — Там хохол, по-моему!

Шанд удивлял меня своей выносливостью. С виду он выглядел худым и жилистым, но я не слышал от него за все время ни одной жалобы. Он таскал свой пулемет, ленты к нему и автомат, не считая всего остального шмурдяка, еще и БК, и даже не пользовался помощью второго номера. Было такое ощущение, что ему просто забыли сказать, что ему положен помощник, а он забыл об этом спросить и просто тянул свою лямку.

— Где?

— Да вон, в окне… Видишь?

Я посмотрел в бинокль с ночником и увидел силуэт хохла, который почти в открытую стоял у окна и закуривал.

— Видимо, свежий, — вспомнил я книжку одного немецкого писателя, который писал, что самый большой урон они наносили противнику, когда на фронт привозили непуганое пополнение.

— Видишь?

— О! — пришла мне в голову идея. — Посиди-ка здесь. Только не стреляй!

— Как скажешь, — пожал он плечами.

Я быстро поднялся к кордистам и показал им цель.

— Какой-то хохол охуевший! — удивился Каталонец.

— Или обдолбанный.

Они быстро прицелились и дали по нему короткую, но меткую очередь.

— Все. Силуэт упал. Тухнет, — констатировал я окончание его военного пути.

Через пять минут мы перестали его видеть в тепловизор. Либо утащили, либо вытек, что, в принципе, уже неважно.

Я поменял на фишке Деда, который тоже удивлял меня своей выносливостью и дотошным подходом к делу. Это был редкий кадр, его можно было занести в «Красную книгу». В прошлом Дед был военным, но если не знать фактов его биографии, даже представить себе это было невозможно. Обычный мужик в годах, без понтов и гонора. Дед мог целый день, не меняясь, простоять на фишке, жестко контролировать доверенный ему сектор и стрелять по всему, что попадало в поле его зрения. Мы не сильно много разговаривали по душам, но по тем немногим сведениям, которые он выдавал о себе, я понял, что он был настоящим патриотом старой закалки, и происходящее задевало его лично, как человека, выросшего в СССР и имевшего четкие понятия о добре и зле. Нацизм, в любых его проявлениях, воспринимался им как продолжение фашистской идеологии, с которой боролись его деды.

— Как дела у вас? — формально спросил я его, зная, что у Деда не может быть эксцессов и косяков.

— Так, постреляли немного. Что-то там шевелилось. В остальном, сектор чистый. Врагов не обнаружено.

— Ну и отлично.

— Все у нас хорошо, не беспокойся, брат, — подключился Торивар к разговору. — Повоюем как надо и домой поедем. Будем с тобой после встречаться, есть дыню, плов кушать и вспоминать, как мы хорошо воевали.

Торивар, несмотря на звучный скандинавский позывной, был невысоким и добрым таджиком. Он был честным и относился ко мне, как к родному брату, постоянно проявляя заботу и вызывая на душевные разговоры.

Мы немного затормозились на этой позиции и ждали пока трешка, которая шла рядом с нами, штурманет газовую заправку и ангары с нациками. Наконец, нам поступил приказ поддержать их огнем, и мы с Юнайтином смогли в полной мере опробовать подствольные гранатометы, выданные нам.

Стахан, у которого тоже был подствольник, притащил целый ящик ВОГов, и мы стали закидывать ими ангары и прикрывать пути подхода подкрепления. Трешка достаточно бодро взяла эту позицию, и мне удалось понаблюдать за тем, как один из их командиров, Горбунок, вступил в дуэль гранатометчиков.

— Крутой тип! — радовался я, понимая, что не только у хохлов есть гранатометчики-асы.

— Давай, и я ебну! — заявил наш гранатометчик Тойва.

Тойва был очень веселым и воспринимал войну как новую забаву. РПГ был для него чем-то вроде игры в дартс или компьютерной стрелялки. Стрелял он часто, но так же часто мазал. Сделав несколько выстрелов, он обычно отпускал какую-то сальную шуточку в адрес украинцев, их близких родственников и самого пана Залужного, вместе со всей их бандой во главе с Зеленским. Тойва вполне мог стать актером-комиком, если бы его жизнь сложилась иначе. Но она сложилась так, как сложилась, и он оказался на передке, воспринимая все с легкостью, граничившей с наивностью.

Ночью хохлы предприняли попытку отбить ангары и выслали человек тридцать пехоты, которых мы легко разметали из подствольников, РПГ и автоматов. Забрав трехсотых, они откатились назад и спрятались за кучу песка. Рассосавшись по ямкам от прилетов, какое-то время пытались отстреливаться, но были накрыты из АГСов, а их тепло растворилось в темноте украинской ночи.

— Штурмовать — это вам не в обороне сидеть, — сплюнул Стахан. — У нас, один хер, духу побольше.

— Трешка бодро зашла! Устала, видимо, в окопах сидеть. Первое их здание, наверное, — для поддержания разговора сказал я.

— Ничего. Скоро в Бахмут войдем, и они в домах повоюют.

— Так мы уже в Бахмуте! — встрял в разговор Юнайтин. — Гонг мне сказал, когда я в штаб ходил интервью журналистам давать.

— Да ладно?! Мы в Бахмуте?

— Зуб даю!

— Ну, раз звезда эфира дает свой зуб, мы поверим, — подколол его Стахан.

Это неожиданное открытие наполнило нас гордостью и окрылило. Опытное было за нами! Это было, с одной стороны, удивительно, а с другой — грустно. Я опять вспомнил пацанов и свой путь за эти месяцы. Резон был жив и здоров и воевал где-то в крайней «Ешке». Зерка с Крепленым уже лечили свои раны в госпитале, а Чернухан и Гурамыч остались