Приятного аппетита - Владимир Ефимович Комов

Климовича, как за семейным столом, кучно сидели несколько неходячих больных. У каждого в руках — пачка рецептов, анализов, рентгеновских снимков. А один — толстый, в респектабельном пенсне — держал наперевес фонендоскоп («Купил на всякий случай, — охотно объяснил он интересующимся. — Вдруг в лечебном учреждении не хватает инструментария или имеющиеся в наличии неисправны!..»).

— Входите, входите! — дружелюбно пригласил больной с персональным фонендоскопом.

Завотделением прикрыл дверь и побрел в свой кабинет. «Просчитался, — досадовал он на себя. — Ходячих предупредил, а вот запаса энергии лежачих недооценил. Как же теперь Михаилу Климовичу в глаза смотреть?»

От невеселого раздумья молодого специалиста оторвало резвое шарканье: из столовой напрямик в палату главного терапевта прошмыгнули старичок со спортивным бобриком и его сосед.

Интуиция

Сразу же после планерки меня вызвал редактор. Он неторопливо спрятал в футляр очки и, как обычно, тихо сказал:

— Прочитай внимательно жалобу и сегодня же выезжай в Гремяченский район. Сдается, это не кляуза, а крик исстрадавшейся души.

Я прочитал письмо и пожал плечами.

— Зря удивляешься. И на самом маленьком посту в избытке можно обладать такими милыми качествами, как грубость, самодурство. Ясно? — И сам же ответил на вопрос: — Не сомневаюсь. Командировка уже выписана.

Вновь перечитал письмо. Автор, колхозный учетчик, сообщал:

«Завклубом села Редькино Вал. Карпенко бесчинствует. Неугодных односельчан не допускает в очаг просветительной культуры. Публично обзывает некрасивыми словами. Использует местный радиоузел в корыстных целях, чтобы свести счеты с честными посетителями. Кроме того, были случаи, когда завклубом вместе с дружками применяли физическую силу. Например, не дали возможности культурно провести праздник международной солидарности, то есть Первое мая. Кроме того, в стенгазете, по самовольному указанию Карпенко, появились неисправленные и к тому же клеветнические заметки. Они сочинены на манер обидно-оскорбительных частушек. И еще печатают карикатуры, после которых люди не здороваются со мной за руку. Срочно прошу прислать в наше село корреспондента. Так как от Карпенко всего можно ожидать. С уважением к нашей печати активный подписчик областной газеты Федор Пчелкин».

Подчеркнул главные обвинения. И тут же набросал примерный план будущих бесед в Редькино и Гремячьем:

«а) Карпенко — случайный человек на культурно-просветительной ниве. Как он мог попасть в завклубом? б) мнение активистов-общественников о самодуре и хаме; в) почему местная общественность мирится с гремяченским унтером Пришибеевым? г) выводы. Адрес критики — районное и областное управление культуры».

Это была уже не первая командировка — второй год после окончания пединститута работал в областной газете. Но все же волновался: тема животрепещущая и интересная, да и задание — самого редактора.

В Гремячье приехал чуть свет и тут же отправился в Редькино. У входа в правление стоял рослый плечистый мужчина. И представьте себе: это был Федор Пчелкин. Он обрадовался, когда узнал, что я из редакции и прибыл по его сигналу. Угостил папиросой и загремел басом:

— В правлении, кроме бухгалтера, сейчас никого. Все критические факты я, как в протоколе, описал в жалобе. Могу и свидетелей прислать к вам: фуражира и завскладом. Дополнят и от себя обрисуют нетерпимую обстановку.

Я поблагодарил и сказал, что сначала побеседую с Карпенко, а вечером встретимся в правлении. Сам же мысленно представил, каким богатырем должен быть завклубом, если он нагнал такой страх на учетчика, смахивающего на метателя ядра.

…Клуб нашел без труда. В маленькой комнатке, заставленной музыкальными инструментами, макетами стенгазет, красками и различной разговорно-записывающей техникой, увидел высоченного усатого мужчину с огромными ручищами и хрупкую белобрысую девушку, подстриженную под мальчишку. Поздоровался, показал редакционное удостоверение и обратился к мужчине, разглядывавшему свежий номер «Боевого листка»:

— Вы, конечно, Карпенко?

— Нет. Я секретарь парторганизации. А завклубом — Валентина Карпенко, — и глазами указал на девушку. Несколько минут я молчал: прямо-таки опешил. Потом вынул письмо из блокнота и без всяких предисловий прочитал. Девушка рассмеялась, а секретарь осторожно присел на стул и продолжил: — Если вдуматься — Пчелкин сам себе полную характеристику дал. А «обвинения» учетчика могу пояснить… Верно, Первого мая Валя вместе с дружинниками не пустила Пчелкина, завскладом и фуражира в клуб. Потому что пьяные были и сквернословили.

— Я им до этого несколько раз давала от ворот поворот, — вставила девушка.

— И правильно делала. — Усач не спеша поднялся и снова словно бы припечатал стул к полу. — Справедливо также, что Валентина его обзывала пьянчугой, бузотером, дебоширом и другими «некрасивыми», но вполне демократическими словами. Не буду опровергать также, что завклубом продернула выпивох в стенной печати и радиогазете. И карикатуры ее не в бровь, а в глаз бьют… Кстати, товарищ корреспондент, Валентина Карпенко после десятилетки по нашей путевке в культпросветшколе училась. И скажу без опаски при ней: диплом не зря получила. Поет, пляшет, газету умеет оформлять, драмкружок организовала. Даже частушки сама сочиняет… — Валя опустила голову и что-то рисовала на старой таблице выигрышей. — Между прочим, в клуб наш, как в областной театр, — продолжал секретарь, — в одежде не проскользнешь. А за семечки — штраф: три раза на кинофильмы не пускают. Если же кто куражиться начнет — дружинники с ходу образумят. Недавно по настоянию заведующей клубом дело о безобразном поведении Пчелкина и его «адъютантов» передали в товарищеский суд. Вот, чтобы смягчить приговор, он в редакцию и метнулся…

Я ничего не записывал, а только слушал, изредка поглядывая на худенькую рыжеватую девушку. Она тоже молчала и по-прежнему рисовала каких-то человечков.

Затем я рассказал о разговоре с обиженным учетчиком и попросил пригласить его свидетелей.

Вскоре явился молодой киномеханик (как позже выяснилось, страстно мечтавший о карьере конферансье) и скороговоркой сообщил:

— Свидетели наотрез отказались беседовать о письме Пчелкина. Они отмежевываются от своего приятеля, чтобы не схлопотать «зарубки» на товсуде… К письму в редакцию, заявили они, не имеют никакого касательства: «Федор сам сочинял. Правда, он просил подсобить, когда приедет корреспондент. Но мы не согласны. Будем менять линию. А то от воздействий общественных не оберешься неприятностей. Дети родные и те стали корить…» — так они резюмировали свое интервью…

Долго еще мы беседовали с Валей о клубных делах. Когда уходил, признался, что представлял ее этаким молодцом из былин, только с буйной необузданной силой — во вред людям… Карпенко долго и заразительно смеялась.

С колхозниками тоже говорил. Все в один голос: «До Карпенко не клуб, а холодная и грязная кинозабегаловка была. А нынче — так и тянет туда. И культурно, и интересно, и весело…»

Когда уезжал, ко мне грузно подошел Федор Пчелкин.

— Так вы в печати напишете про Карпенко?

— Думаю, что да. И вас непременно не обойдем.

— А зачем? Я просто сигнал дал… Мне славы не требуется. И так