Приятного аппетита - Владимир Ефимович Комов

меньше двух третей населения поселка об этом узнает. Многие гадали, каким способом она оповещает земляков: вроде бы домашней радиостанции у нее нет и многотиражку Лукерья не издает. А все равно — управляется за шестьдесят минут по всей округе растрезвонить о последней новости. Бабку даже в шутку называли «передатчик многоканальный». А она не обижалась: любого остановит на улице и в упор спросит:

— Слыхал? Чего же зеваешь? Ладно уж, расскажу по знакомству…

Однажды в районной газете даже покритиковали Лукерью: пустила ложный слух, будто поселок за грехи какие-то снесут дочиста («сама видела — уже эшелон пороху привезли»), а потом придумала, что все больницы и сельпо закроют, а вместо них рестораны откроют («при мне больных вызывали и объяснили, что за тридевять земель переведут»). Да мало ли каких «новостей» не приносила она!

А все же любители сенсаций и легковерные люди «клевали» и сами подключались в «работу» — неутомимо передавали недобрые вести.

Вот и на этот раз Лукерья за четверть часа обежала все дома своего переулка и оповестила:

— Вон в газетах и по радио против святых обрядов говорят. Критикуют, извиняюсь, верующих. А сами потихоньку к божественному тянутся… Сегодня рано утром своими глазами видела, как хирург наш, инженер из Сельхозтехники, с автобазы механик, партейный он, говорят, и комсомолец-десятиклассник Слава крещение приняли. Разделись, сердечные, донага на снегу, какую-то молитву сотворили — и все в прорубь.

— И священник был?

— А как же! Видать, за ракитами он прятался, чтобы его за нарушения не привлекли. Люди-то взрослые все, да еще интеллигенция, можно сказать… Точно знаю: все они — безбожники. И вдруг просветление. Ясно, что осторожничать приходится.

К полудню об этом же знали почти все в поселке. Председатель рабочкома автобазы оперативно вызвал механика, а бдительный директор школы — десятиклассника. Разговор был наедине…

Об этом какими-то, только ей ведомыми путями тут же узнала бабка и по второму кругу пошла:

— Слыхали? Выгонять и наказывать будут новых верующих… Милицию к проруби послали… Засудят еще бедолаг. В младенчестве надо крестить — тогда сейчас бы не маялись…

Уже кончала Лукерья обход — в последний дом, что на краю переулка стоит, вошла. Стала рассказывать, а дружок Славки, Юрка, вдруг засмеялся:

— Да вы сочиняете все, Лукерья Сазоновна!.. Это же самые простые «моржи», а не святые!

— Не богохульничай! От горшка три вершка, а уж встреваешь в разговор… Как хулиган последний!

— Да послушайте вы: секция «моржей» у нас создана. Вот они и купаются в проруби. Закаляются, для здоровья очень полезно. Я тоже в воскресенье пойду…

Певец за стенкой

Первый день после новоселья Филипп Евгеньевич Резинкин удивлялся, а потом понял — все объяснимо: «Соседи, видно, узнали, кто я. Вот и проявляют активный интерес… Только почему и пожилые женщины так поглядывают?»

И впрямь, когда Филипп Евгеньевич проходил по длинному двору, многие оборачивались, смотрели на него с уважением.

«Ну и что? — твердо вышагивал в наимоднейших «платформах» Резинкин. — Во-первых, мое место в жизни города не из замыкающих в таблице розыгрыша. Во-вторых, я еще вполне могу привлечь внимание женщин всех возрастов».

В субботу двое из наиболее смелых поклонниц встретили Филиппа Евгеньевича у подъезда, извинились и робко попросили контрамарки.

— Это можно, — широко улыбнулся кумир и вынул из кармана плаща две картонки со штампом.

Девушки стали горячо благодарить.

— Не стоит так распыляться. Рад буду на все два тайма доставить удовольствие своим новым соседям.

— Простите, — вдруг промолвила одна из осчастливленных и протянула контрамарку. — Что это? «Трудовые резервы». Футбол. Финал области.

— Какая ты непонятливая! — возмутилась подруга. — Концерт состоится на стадионе. Пусть больше людей наслаждается, приобщается к замечательному искусству, — и бросила восторженный взгляд на соседа.

Резинкин закурил и выпятил губы от удивления:

— Какой концерт?.. Впрочем, настоящий футбол газетчики иногда именуют спектаклем, представлением, зрелищем. Стало быть, можно — и концертом…

— Да нет же, — перебила неблагодарная девушка. — Мы очень хотели послушать ваш сольный концерт…

— Что с вами, юные гражданочки? — Резинкин не понимал и не любил шуток. — Я за всю сознательную жизнь ни одной песни не спел, слава богу.

— Кто же вы? — в один голос спросили соискательницы контрамарок.

— Почти двадцать лет, — гордо ответил Резинкин, — занимаю должность заведующего хозяйством стадиона и один месяц каждый год — и. о. директора!

— Мы приехали из района. Теперь — ваши соседи. Слышали, как вы репетируете, — сказала одна. — Прекрасный голос покорил нас…

— Через наши стены лучше воспринимается, чем в концертном зале, — добавила другая. — Часами мы слушали, не выходя из квартир, чудесные концерты…

— Ха-ха-ха, — завхоз поправил переливающие огнями чудо-запонки и наконец промолвил: — Перепутали, уважаемые. Надо мной действительно живет штатный певец из оперного театра. Не дает, соловей-разбойник, мне покоя… Его-то вы и слышали. Ну, а коль перепутали адрес — возвратите контрамарки, — и Резинкин протянул руку. — В следующий раз не вводите в заблуждение и других!

Клеймо

Совещание, несмотря на стремительные зигзаги, все же подходило к концу. Выступая в заключение, директор гостиницы Савелий Михеевич Борзенков сказал:

— Повторяю, главное в нашей сервисно-коммунальной деятельности — забота о гостях, безграничное доверие к ним. А теперь — за дело…

И закипела работа. Администраторы и горничные, уборщицы и швейцары, слесари и бухгалтера без малейших передышек ставили рядом с круглыми чернеющие четырехугольные штампы размером в фирменный знак свеклоуборочного комбайна: на простыни и наволочки, одеяла и гардины, полотенца и скатерти, ковры и дорожки, матрасы и покрывала.

Когда уже завершали клеймение, раздался голос заместителя директора:

— Не забудьте — Савелий Михеевич дал также указание обработать самый мелкий инвентарь.

И еще яростнее стали оглушительно хлопать металлические штампы по мочалкам и… туалетной бумаге.

— А зачем бумагу? — робко спросила молодая горничная. — Все равно знаки наши пропадут…

— Не дезорганизуйте! — оборвал зам. — Так рассуждать могут, извините за грубость, только нигилисты.

Большинство сотрудников не знали смысла этого слова, но догадались, что это клеймо словесное, и продолжали срочное дело…

К вечеру задание выполнили. И начали «рассасывать» длинную очередь к окошечку администратора. С трудом успокоили трех особенно агрессивных граждан: один почему-то возмущался тем, что весь день не может оформить номер, переодеться, побриться и пойти на семинар, где должен выступать с докладом; второй от волнения только размахивал руками и бормотал что-то невнятное о том, что он не рассчитался и опоздал на поезд; третий грозился написать жалобу министру, рассказать о том, как его по ошибке закрыли в душевой и ему пришлось восемь часов «сидеть в неволе».

Все же атаки отбили, и зам пошел докладывать директору:

— Все сделали, Савелий Михеевич. Сверх программы заклеймили даже бумажные салфетки в буфете.

— Молодцы!