Свидетель по призванию - Владимир Ефимович Комов

В субботу поздним вечером Василий Емельянович Кулагин возвращался с женой из кинотеатра. Когда они проходили мимо райисполкома, Кулагин увидел единственное освещенное окно — в кабинете заведующего общим отделом.

— Что это Щетинкин так долго засиживается? Даже в субботу? Зря, пожалуй, на него ополчаются, как на бездельника…

В понедельник, когда заведующий отделом зашел к председателю райисполкома с огромным кожаным портфелем, смахивающим на среднегабаритный чемодан, Кулагин спросил:

— Кузьма Петрович, почему у тебя в кабинете так поздно свет горит?

— Не успеваю дела закончить. Да и после работы можно спокойнее обмозговать все бумаги и мероприятия.

Однажды Кулагин в полночь возвращался из командировки и снова увидел свет в щетинкинском кабинете: он горел бодро и призывно, как маяк в непогожую ночь.

Утром, подписывая бумаги, председатель сказал Кузьме Петровичу:

— По-прежнему засиживаешься! Здоровье не бережешь! Дома почти не бываешь.

Щетинкин потупил глаза, застенчиво почесал давно не стриженный затылок и твердо сказал:

— Спасибо, Василий Емельянович, за внимание. Но дело превыше всего!

Перед уходом домой председатель заглянул к своему самоотверженному помощнику. Тот сидел, любовно прижавшись к столу, и что-то писал. А над ним тускло светилась двадцатипятисвечовая лампочка.

— Что это у тебя такое мрачное освещение? Смотри, зрение испортишь!

— Ничего. Я семидесятисвечовую лампочку заменил маленькой для режима экономии. Каждая копейка на балансе дорога!

— Ну и скупец ты, Кузьма Петрович! — улыбнулся Кулагин и крепко пожал руку старательному сотруднику.

Как-то поздним вечером председатель зашел в райисполком: срочно понадобилась справка для доклада. «Хоть я и ругал ночные бдения, а все же хорошо, что Кузьма Петрович сейчас здесь. Поможет нужные бумаги быстро разыскать…»

Входную дверь открыла уборщица тетя Дуся.

— Это что вы, Василии Емельянович, явились в полночь?

— Да разве я один? Вон зав общим отделом тоже сидит — с улицы видел свет в его кабинете.

— Нет в райисполкоме никого. Кузьма Петрович уходит аккуратно. А электричество у нас с вечера включено.

— Это зачем?

— Кто ж его знает…

— Откройте, пожалуйста, кабинет Щетинкина.

— Нечем… Раньше я лампочку выключала — энергию жалела, а теперь вот недели три он ключ стал с собой брать.

Кулагин удивленно пожал плечами, закурил, а потом сказал тете Дусе:

— Давайте-ка своим попробую…

Ключ подошел. Открыли, вошли. Комната освещена, на столе разложены бумаги, словно человек только что покинул рабочее место. Даже казалось, что еще сигаретный дымок витает над пепельницей…

— Почему ж у него такая маленькая лампочка?

— Большая перегорела третьего дня, так он эту взял. Говорил, что каждую копейку на этом, как его… балансе беречь требуется.

— Да!..

ПЫЛИНКА

До конца обеденного перерыва оставалось с четверть часа, и сотрудники конторы в коридоре «договаривали» эти минуты. Завхоз, или, как его иногда еще именовали для благозвучия, начальник АХО, Тихон Савельевич Наседкин подошел к технологу Будакову и завязал разговор о текущем моменте в разрезе актуальных проблем бытия. Пока беседовали, завхоз тренированным движением поправил у технолога очки, подтянул галстук, проверил на прочность несколько пиджачных пуговиц, снял пылинку с рукава.

Застенчивый Будаков ежился, краснел, с трудом выдерживая массированный натиск братского внимания. И когда он «созрел», Наседкин привычно стал говорить собеседнику вдохновляюще-приятные слова:

— Как вы осунулись, постарели! Наверное, с супругой или соседями ругаетесь?

— Что вы…

— Может, тайно к бутылочке прикладываетесь?

— Да вы же знаете…

— А как насчет там всяких наркотиков? — понизил голос завхоз.

— И в глаза не видел…

— А насчет поведения вашей дочки что можете сказать?

— Не понимаю… Все нормально…

— Пользуюсь слухом, что она уже противоположным полом интересуется.

— Это же неправда. Она в шестом классе!..

— Ну и что? Сейчас идет акселерация. Небось известно вам такое слово… Вот и происходит ЧП уже в третьих-четвертых классах.

— Не слыхал, не знаю об этом…

— А почему вы, товарищ Будаков…

Но в это время подошел инженер Юровский.

— Что, опять наш интендант пылинки снимает?

Технолог вытер испарину и промолчал, а Тихон Савельевич сдержанно улыбнулся:

— Между прочим, пылинки не запрещается…

— Ладно, собирайте, коллекционируйте!.. Пошли, Будаков…

Спустя неделю в том же коридоре в обеденный перерыв стояли трое: технолог, завхоз и инженер. Будаков робко подтянул лоснящийся галстук на борцовской шее Наседкина, одернул пиджак и снял с него невидимую пылинку. Юровский действовал энергичнее: оторвал висящую на рукаве нитку, застегнул на сорочке две пуговицы и даже расправил на завхозовской голове три взбунтовавшихся волоса.

Тихон Савельевич, видать, от растерянности временно вовсе потерял дар речи и, стоя по швам, яростно тер правым ботинком плохо выкрашенный пол, а затем стал нервно постукивать каблуком по плинтусу…

Инженер сосредоточенно осмотрел фигуру завхоза и повел атаку:

— Вас смотрели врачи? Делали анализы?

— А что?

— Судя по глазным белкам, у вас опасное малокровие…

— Завтра пойду в поликлинику.

— Может быть, у вас нелады с руководством?

— Да что вы… Боже упаси!

— А с кем это вы, товарищ Наседкин, так долго и нежно ворковали по междугородному телефону?

— Так это я выбивал новые обои! Розовый цвет просил…

— Знаем мы такой цвет! Частенько он кончается разводом в загсе…

— И в мыслях нет…

— Самообман! Кстати, нас информировали, что ваш младший сынок бесчинствует, грубо нарушает правила социалистического общежития.

— Да он же в детском саду!

— Ну и что? А слово, акселерация вам известно?

Технолог все настойчивее дергал сослуживца за рукав.

— Да что вы от меня хотите? — взмолился Наседкин.

— Одного: бросьте снимать пылинки с людей и говорить им гадости. Лучше следите за туалетом и мебелью. Ясно? — И инженер нежно сдунул пылинку с завхозовского плеча.

ЗАПАСНОЙ КЛАПАН

В кабинете управляющего трестом Рукавишникова народу набилось, как в рейсовом автобусе.

Ровно в пять тридцать хозяин кабинета начал:

— Мы решили накануне профсоюзного собрания сообща посоветоваться. Поговорить, так сказать, начистоту, чтобы ни у кого не осталось никакого осадка… Курить, кстати, разрешается.

«И что это управляющий вздумал советоваться? — гадал крановщик Седов. — Да и кого собрал: одних смутьянов — самых ершистых и беспокойных работников треста».

Разговор завязывался вяло, робко.

— Товарищи, — снова призвал Рукавишников, — не стесняйтесь, смело предъявляйте претензии, высказывайте замечания, критикуйте, невзирая на лица и должности!

Крановщик Седов первым внял горячему призыву управляющего. Он рассказал о безобразиях в учете труда и работе автотранспорта, напомнил о бестактности и грубости некоторых руководителей треста. А под конец разделал под орех самого управляющего и председателя рабочкома за дремучий бюрократизм.

И тут плотину прорвало… Говорили все резче и откровеннее. Но Рукавишников внимал гневным речам с удивительным спокойствием. Он не показывал ни своего раздражения, ни недовольства и не бросал, как обычно, пронзительно-гипнотических взглядов на «зарвавшихся» ораторов. Наоборот,