Свидетель по призванию - Владимир Ефимович Комов

— Бывает. Так сказать, стечение обстоятельств — и нежданно не тот ассортимент получается. Выражаем сожаление…

— Чего заливаете! — перебила Моргулькина. — Сожалеете! Небось от приятного состояния до потолка подпрыгнуть готовы. Но не больно-то развлекайтесь! К вам на юбилей даже мы не придем! — и, хлопнув дверью, ринулась в спальню.

УЛИЧИЛ

Здорово играли артисты городского театра на сцене заводского Дворца культуры. Да еще пьеса попалась — веселая и злая — об осточертевшем всем праведнике-обличителе и о том, как ему в коллективе пообломали рога…

Как только закончился спектакль и отгремели аплодисменты, актеры вышли на сцену, уселись вокруг большого стола. Началось обсуждение.

Первым попросил слово сотрудник АХО Пташечкин. И с места в карьер рубанул:

— Прежде чем говорить там про всякие образцы и художественные роли, лучше скажите, почему у вас безответственная семейственность?!

— Простите, не понял, — успокаивая разгневавшийся зал, деликатно произнес режиссер.

— Сейчас поймете! — Сотрудник АХО вытащил из бокового кармана программу и стал гневно размахивать ею над головой. — На двадцать пять действующих лиц и всяких там обслуживающих, подсобных работников я насчитал три семейных пары!

— Что ж здесь страшного? — спросил старый актер.

— А то, что в таких условиях нет в наличии принципиальности и критики невзирая на лица.

— Хватит, Пташечкин! Снова демагогия! Не слушайте этого рецензента! Давайте обсуждать спектакль! — неслись со всех концов голоса.

— Нет уж, давайте внесем ясность, — настоял режиссер.

— И так все ясненько! — снова подскочил бдительный зритель. — Рука руку моет, друг дружку опекаете. Да и как не породить родному человечку…

— Не породить, а порадеть, — вежливо поправил режиссер и предложил: — Верно, в спектакле заняты три молодые семейные пары. И еще две есть. Все они закончили специальные институты и училища. А в нашем небольшом городе, как известно, — один театр. Куда же мужьям или женам деваться?

— Пусть идут в сферу обслуживания, торговли или даже снабжения. Там не хватает кадров.

— А ты, Пташечкин, — на весь зал четко прозвучал вопрос, — можешь пойти в драму, оперу или балет? Можешь играть, петь или танцевать?

— Не учился и не желаю. И прошу не сбивать, а то допоетесь и допляшетесь! Я стою за общие интересы! Дело не только в панибратстве. Нельзя родственникам в одном и том же учреждении доверять государственные ценности. Вот в нашей кладовой или складе, например…

— Да какие же они материально-ответственные лица?

— А костюмы, обувь, парики и всякая там гримировка?

Зал синхронно дрогнул от хохота. Пташечкин растерянно оглянулся, но все же снова поднял руку с программой.

— Садись и слушай! — пробасил кто-то. — Это же пьеса про тебя, праведника-обличителя! Мы еще сомневались, встречаются ли в жизни такие типы. А ты вон — рядом оказался…

ПРОВОДЫ

Недели за две до призыва сына в армию Кузьмичевы стали лихорадочно готовиться. Солили и мариновали, коптили и варили, а главное — закупали водку.

А вот соседи — Березкины — палец о палец не ударяли, хотя и их сын собирался служить. Марья Васильевна Кузьмичева вслух корила Березкину:

— Что-то вы жметесь? Чего доброго, чайком проводите родного сына.

— А разве плохо?

— Может, тайно самогончик гоните?

— Сама знаешь: не занимаемся этим.

— Ну что ж, дитя обидишь и в деревне корить будут, что против правил заведенных идешь.

— Давно устарели они.

— Ну, гляди. И еще скажу: мой Пашка уже уволился и отдыхает, а твой, бедолага, все еще ходит на работу в мастерские. Да разве так по-людски провожают?

…На станции было людно, весело. Ребята попрощались с родителями, знакомыми — и в вагон. А вот Пашку Кузьмичева райвоенком задержал. Подозвал родителей и пояснил:

— Берите свое чадо и везите домой — оно еле на ногах стоит. Опомнится, научится вести себя — призовем…

— Это как же? — тихо сказала Марья Васильевна. — Да что наш — хуже всех?!

— Не думаю, — ответил майор.

— Так чего же срамите при народе, обижаете?

— Это вы и сына, и односельчан обижаете. Святой долг парень собирается выполнять, а вид у парня — непотребный.

— Так заведено же…

— Не у всех. К примеру, на сына ваших соседей Березкиных приятно смотреть. Аккуратный. Подтянутый. И, конечно, трезвый.

— Ну, ладно, товарищ майор, учтем, — наконец вмешался в разговор Кузьмичев-старший. — Но мы же три сотни на проводы ухлопали.

— Что ж, через месяц нам снова в расход влезать? — спросила Мария Васильевна.

— А кто вас заставляет? На свежие головы поразмышляйте, — и райвоенком козырнул медленно отошедшему ох станции составу.

НАВЕРСТАЛ

Член домового комитета с многолетним стажем Афанасий Петрович Кожурков занемог. Медсестры, врачи придирчиво обследовали. Сосед, читающий журнал «Здоровье» со дня его выхода, смотрел, а также бабка — мастерица угадывать недуги по дурным приметам. И соседка, которая знала наизусть состав всех травяных настоев, полдня беседовала с больным. Но никто не мог поставить диагноз.

А человек тощал, хирел, гас…

Сказать, что вся домовая общественность взволновалась, было бы нечестно. Дело в том, что многие жильцы большого дома недолюбливали Кожуркова за пристрастие к многочасовым поучениям и советам, нотациям и речам. Даже вздохнули с облегчением, но все же любопытствовали: «Что с ним? Ведь не пьет, не курит, не нарушает режима, десять лет бегает трусцой»…

Тем временем и домовой комитет ожил: перестал совещаться, заседать — начал будничные дела исполнять.

Когда Афанасию Петровичу снова стало невмоготу, жена собрала консилиум — медсестру, врачей, а затем отдельно — тетю-травопоклонницу, догадливую бабку да ветерана-читателя медицинского журнала.

Специалисты развели руками и разошлись. А самодеятельные лекари излагали все более смелые диагнозы. Молчавший все время поклонник «Здоровья» хитро сощурил глаза и вдруг вкрадчиво сказал:

— Точно определил. Ручаюсь… Кожурков за последний месяц больше ста раз выступал на заседаниях домового комитета. Каждая речь, как я выяснил, длилась не менее четырех часов. Да плюс регулярные беседы с соседями во дворе, подъездах, на лестничной клетке. Каждая на круг — девяносто минут. Итого без малого семьсот часов говорения за тридцать дней. Плюс субботние и воскресные дни, когда он увеличивал нагрузку. Да какой же организм может выдержать, — и диагност-эрудит вынул из бокового кармана вырезку из газеты. — Вот, уважаемые коллеги, что по этому поводу сообщает пресса. В журнале «Академические известия» за 1779 год говорится, что Королевская Стокгольмская Академия наук напечатала «Наблюдения и испытания над вещами, приращивающими и уменьшающими изпарение паров из человеческого тела. Сочинение Г. Мартинса». Там черным по белому было сказано: «Слишком многие разговоры истощают в час по четыре унции изпарины». Вот в чем секрет, вот в чем болезнь Афанасия Петровича: словами он изошел…

— А как его выходить? — ехидно спросила