Право на жизнь - Анна Денисова

С огромным трудом, цепляясь дрожащими, ослабевшими пальцами за холодную, шершавую стену, она сумела сесть, а потом, после нескольких мучительных попыток, и встать. Ноги дрожали, как у новорождённого жеребёнка, голова кружилась, перед глазами плыли чёрные, расплывчатые пятна. Её лицо было липким от запёкшейся крови, которая стягивала кожу, во рту стоял отвратительный металлический привкус. Она доплелась до стола, опираясь на него, чтобы не упасть, налила дрожащей рукой воды из графина в кружку и жадно, большими глотками выпила. Холодная, чистая вода показалась ей самым вкусным, самым прекрасным, что она когда-либо пробовала.

В голове, преодолевая боль и туман, пульсировала одна-единственная мысль, ясная и чёткая, как удар колокола: «Бежать». Он поверил, что это она. Что это она предала его, помогла беглецам. Он никогда не простит. Никогда не забудет. Сейчас, скорее всего, он ринулся за ними. Но он убьёт её, когда вернётся. А он вернётся, она знала это так же твёрдо, как знала, что солнце встаёт на востоке. Ей нужно уходить. Сейчас. Немедленно. Пока лагерь пуст, пока почти все уехали на эту чёртову погоню.

Она нашла свой рюкзак, валявшийся в углу. Дрожащими, непослушными пальцами покидала в него самое необходимое: флягу с водой, еды, пару сухарей и банку консервов, свой нож в потёртых ножнах, тёплый свитер. С трудом, превозмогая боль, натянула куртку, каждое движение отзывалось новой вспышкой боли в рёбрах, заставляя её шипеть сквозь стиснутые зубы.

Уже у двери она замерла. Рука, потянувшаяся к ручке, остановилась на полпути. Что-то не давало ей покоя. Какая-то незавершённость, какая-то мучительная, зудящая мысль, которую она не могла ухватить. Она так и не узнала его тайну. Тайну той комнаты, куда он уходил по ночам и возвращался сам не свой, с потухшим взглядом и запахом смерти на одежде. Тайну, которую он прятал за железной дверью в конце коридора.

«Я должна знать. Я имею право», — подумала она, и эта мысль придала ей сил. Не оглядываясь, словно в трансе, движимая какой-то мрачной, болезненной решимостью, она вышла в коридор и, прихрамывая, цепляясь за стены, направилась к лестнице. К запретной комнате.

Ключ, большой, с массивной бородкой, как она и помнила, висел на гвозде за старым, рассохшимся шкафом в самом конце тёмного коридора. Она видела, как он вешал его туда однажды, думая, что она спит. Тогда она не придала этому значения. Теперь пришло время.

Замок поддался с тяжёлым, протяжным скрежетом, который в мёртвой тишине пустого этажа прозвучал оглушительно громко. Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Только ветер завывал где-то в щелях. Она открыла массивную, железную дверь.

В нос ударил запах. Сладковатый, тошнотворный, ни с чем не сравнимый запах тления, застарелой крови и смерти. Запах, который она уже научилась распознавать. Он был здесь концентрированный, густой, почти осязаемый.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. Она достала из кармана маленький фонарик, который всегда носила с собой. Щёлкнула кнопкой. Узкий, дрожащий луч света выхватил из мрака убогую, жуткую обстановку: тяжёлую цепь, вбитую в бетонную стену, грязный, засаленный матрас на полу. И её.

В углу, прикованная цепью за ногу к стене, сидела женщина. Вернее, то, что когда-то было женщиной. Светлая, спутанная, свалявшаяся в колтуны грива волос, серая, изорванная, покрытая язвами кожа, пустые, бельмастые глаза, в которых не было ничего, кроме голода. Услышав звук, почуяв запах живого человека, она зашевелилась, заклацала зубами, отвратительный, влажный звук, и, перебирая скрюченными, обломанными пальцами по холодному бетонному полу, поползла к Ольге.

Ольга не отшатнулась. Не закричала. Она смотрела на это существо, и в её душе, истерзанной и опустошённой, не было ни страха, ни отвращения. Только холодная, всепоглощающая ясность. Словно пелена спала с глаз, и она наконец увидела всё в истинном свете. Это наверняка была его жена. Та, ради которой он всё это делал. Все эти убийства, вся эта жестокость, весь этот порядок, построенный на крови и страхе. Та, которую он держал здесь, в этом склепе, надеясь на чудо. На чудо от Беловой.

«Вот чего ты хотел, — прошептала Ольга, и её голос в мёртвой тишине комнаты прозвучал чужим, хриплым. — Не меня. Не власти. Не будущего. Ты хотел вернуть её. Этот гниющий труп. Ты всё делал ради этого призрака. А я была просто… заменой. Функцией».

Женщина была уже в полуметре. Её гнилые, почерневшие зубы клацали в предвкушении, с них срывалась вязкая, тёмная слюна. Ольга медленно, не чувствуя ни жалости, ни гнева, ни даже боли, подняла нож. Лезвие тускло блеснуло в свете фонарика.

— Ты не получишь его обратно, — тихо сказала она, глядя в пустые, бельмастые глаза. — Никогда. Он мой. Или был моим. А теперь ничей.

Она не почувствовала ничего, когда наносила удар. Только холодную, безжалостную решимость. Удар в висок был точным и быстрым, рука сама вспомнила, как это делается. Существо дёрнулось, захрипело, издало последний, булькающий звук и затихло, уткнувшись лицом в грязный пол. Тёмная, почти чёрная жидкость начала медленно растекаться по бетону. Ольга выдернула нож и тщательно, почти брезгливо вытерла лезвие о край засаленного матраса.

Она постояла ещё мгновение, глядя на мёртвое тело. На то, что осталось от великой любви Викинга. Затем развернулась и, прихрамывая, вышла из комнаты. Она закрыла за собой дверь и повесила замок на место. Она сделала то, что должна была. Теперь у неё не было ничего, что связывало бы её с этим местом. Ничего, кроме боли, ненависти и странной, горькой свободы.

Она вышла из подъезда. Холодный, предрассветный ветер ударил в лицо, принеся с собой запах дыма, снега и близкой зимы. Лагерь был пуст. Только редкие часовые на вышках, закутанные в тулупы, лениво перекликались, не замечая её. Она, держась в густой, спасительной тени, двинулась к пролому в стене, о котором знали немногие, узкой щели между двумя ржавыми контейнерами, замаскированной куском брезента. Она протиснулась наружу, в лес, в темноту, в неизвестность.

Свободная. Опустошённая. Израненная. И совершенно, абсолютно одна.

* * *

Викинг возвращался в лагерь медленно, на отставшей от основной группы машине. Старый, потрёпанный грузовик, за рулём которого сидел угрюмый, молчаливый Соколов, тащился по разбитой лесной колее, подпрыгивая на каждом ухабе. В кабине было холодно, пахло бензином и сыростью. За грязным, заиндевевшим окном проплывал чёрный, мёртвый лес, окрашенный серым, безрадостным рассветом. Но Викинг не замечал ничего вокруг. Он смотрел прямо перед собой, в одну точку, и в его душе клокотала адская