Право на жизнь - Анна Денисова

Внутри жилого отсека было почти темно. Только слабый, серый свет нового дня проникал сквозь окна, рисуя на усталых, измученных лицах бледные, дрожащие блики. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом бензина, пота, крови и страха. Но в этой тесноте и духоте было и что-то другое, горькое, выстраданное единение. Единение тех, кто прошёл через ад и выжил. Пока выжил.

Слышалось только прерывистое, тяжёлое дыхание раненых да монотонный гул мотора, который, казалось, отсчитывал последние секунды их жизней.

Аня металась между двумя ранеными. Её лицо, бледное и осунувшееся, было сосредоточенным, движения — чёткими, отработанными. Она была фельдшером, и сейчас, в этой критической ситуации, её профессиональные навыки оказались важнее, чем когда-либо. Елена помогала ей, подавала бинты, держала флакон со спиртом, придерживала голову Матвея, пока Аня обрабатывала его рану.

Дмитрий лежал без сознания на широкой скамье, застеленной старыми, пропахшими пылью одеялами. Его лицо, превратившееся в сплошной, чудовищный синяк, было серым, как пепел. Заплывший глаз полностью закрылся, из рассечённой брови сочилась сукровица, разбитые губы запеклись чёрной коркой. Дыхание было слабым, частым, едва уловимым, словно он с каждым вдохом уходил всё дальше и дальше от этого мира.

Аня склонилась над ним, проверяя пульс на шее. Её пальцы легли на холодную, липкую от пота кожу. Пульс был слабым, нитевидным, но он был. Она выпрямилась, поправила одеяло, укрывая его грудь, и тихо заговорила, не прекращая своих манипуляций:

— Ты слышишь меня, Дима? Пульс слабый, но он есть. Ты держишься. Ты молодец. Ребро у тебя сломано, это точно, возможно, не одно. Внутреннего кровотечения, кажется, нет, но я не уверена. Ты только держись, слышишь? Ты обещал мне. Ты нашёл меня. Ты пришёл. А теперь ты должен жить.

Он не отвечал. Его лицо оставалось неподвижным, серым, безжизненным. Только слабое, едва заметное трепетание жилки на шее говорило о том, что он ещё здесь. Ещё с ней.

С другой стороны от него, на полу, сжавшись в комочек, сидела Карина. Её лицо было бледным, заплаканным, глаза опухли и покраснели. Она смотрела на отца и не могла произнести ни слова. Только слёзы беззвучно катились по её щекам, оставляя на коже мокрые дорожки. Егор сидел рядом, обнимая её за плечи, и молчал. Он не знал, что сказать. Он просто был рядом, и этого было достаточно.

Аня на мгновение оторвалась от Дмитрия, перевела взгляд на Карину и мягко, но твёрдо сказала:

— Карина, слышишь меня? Он жив. Пульс есть. Он сильный, он справится. Ты мне веришь?

Карина подняла на неё полные слёз глаза и молча кивнула. Аня слабо улыбнулась ей и снова склонилась над Дмитрием, проверяя повязку на его голове.

Рядом с ними, на полу, на груде окровавленных, пропитанных алым одеял, лежал Матвей. Его лицо было бледным, почти прозрачным, на лбу выступила холодная испарина. Пуля застряла глубоко в груди, и каждый вдох давался ему с мучительным, булькающим хрипом. Елена, стоя на коленях рядом с ним, прижимала к ране самодельный тампон из разорванной простыни. Но алая, тёплая кровь продолжала сочиться сквозь её пальцы, растекалась по одеялу, капала на пол.

Аня опустилась на колени рядом с Матвеем, отстранила руки Елены и быстро, профессионально осмотрела рану. Её лицо стало ещё более сосредоточенным. Она подняла глаза на Елену и покачала головой.

— Пуля глубоко. Нужна операция, инструменты, антибиотики. У нас ничего этого нет. Я могу только перевязать и попытаться остановить кровь. Но… — она не договорила. Елена и так всё поняла.

— Делай что можешь, — прошептала Елена, и её голос дрожал. — Пожалуйста.

Аня кивнула и принялась за работу. Её руки двигались быстро и точно: она сменила пропитавшийся кровью тампон, наложила тугую повязку, стараясь зафиксировать рану. Матвей застонал от боли, и Аня, не прекращая своих манипуляций, заговорила с ним тихо, спокойно, отвлекая:

— Тихо, Матвей, тихо. Я знаю, что больно. Потерпи немного. Ты молодец, держишься. Рана серьёзная, но ты сильный. Ты справишься. Мы все справимся. Слышишь меня?

С другой стороны от Матвея, на корточках, сидел Денис. Его лицо, обычно живое и эмоциональное, сейчас было каменным. Он держал брата за руку и молча смотрел на его бледное, осунувшееся лицо. В его глазах стояла такая боль и такая решимость, что, казалось, он готов был отдать всё, что угодно, лишь бы Матвей выжил. Но он ничего не мог сделать. Только быть рядом. Только держать его руку.

Матвей приоткрыл глаза. Он переводил взгляд с Елены на Дениса, на склонившуюся над ним Аню, и в его глазах, затуманенных болью и слабостью, светилась такая глубокая, такая пронзительная любовь и благодарность, что у всех троих сердце разрывалось на части. Он пытался улыбнуться. Улыбка выходила жалкой, бледной, кривой, лишь уголки губ чуть приподнимались.

— Лена… Ден… Аня… — прошептал он, едва шевеля губами, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Простите меня… За всё. За то, что был слабым. За то, что не говорил вам… как сильно я вас всех люблю. Я должен был сказать раньше.

— Молчи! — резко оборвала его Елена, чувствуя, как горячие, жгучие слёзы душат её, застилают глаза, катятся по щекам и капают на его руку. — Не смей! Ты будешь жить! Мы будем жить! Ты слышишь меня, Матвей? Ты нам нужен! Ты мне нужен! Я не отпущу тебя! Слышишь? Не отпущу!

Аня, не прекращая перевязки, добавила:

— Елена права, Матвей. Ты нам нужен. Всем нам. Ты только держись. Не закрывай глаза. Смотри на меня. Разговаривай со мной. Расскажи мне что-нибудь. Что угодно.

Денис ничего не сказал. Он только крепче сжал руку брата, и его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Он не умел говорить красивых слов. Он умел только действовать. Но сейчас он был бессилен. И это бессилие убивало его.

Матвей закрыл глаза, словно собираясь с последними силами, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом снова открыл их и посмотрел на них долгим, полным любви, боли и какого-то странного, умиротворённого покоя взглядом.

— Я не боюсь… — сказал он совсем тихо, почти неслышно. — Я уже не боюсь. Только вы… живите. Живите, слышите? Все.

Он замолчал, и его лицо, искажённое болью, вдруг стало спокойным, почти умиротворённым. Словно он уже всё для себя решил и принял свою судьбу. Елена, рыдая, прижала его безвольную, холодеющую руку к своей мокрой от слёз щеке. Денис продолжал сидеть неподвижно, сжимая другую руку брата, и его взгляд был устремлён куда-то в