Право на жизнь - Анна Денисова

Они ушли. Ушли все. Дмитрий, его люди, эти чёртовы подростки, новенькие — Диана с братом. Они обвели его вокруг пальца, сбежали из-под самого носа, а он, Викинг, который всегда всё знал и всё контролировал, не смог их остановить. Мало того, их пришлось отпустить, спасаясь от орды заражённых, словно стая шакалов, убегающая от льва. Унижение. Полное, безоговорочное унижение.

Он проиграл эту битву. Но не войну. Он найдёт их. Всех. Где бы они ни спрятались. Чего бы это ни стоило. Он вырежет их по одному, он заставит их молить о смерти, он… Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Ярость требовала выхода, но выхода не было. Только пустота.

Грузовик въехал в ворота лагеря. Здесь было тихо и пусто. Только редкие часовые на вышках, закутанные в тулупы, лениво провожали взглядом знакомую машину. Викинг выпрыгнул из кабины и, не говоря ни слова, не глядя по сторонам, широким, решительным шагом направился к своему подъезду. Ему нужно было побыть одному. Подумать. И ещё… поговорить с ней. С Леной. Рассказать ей о своей неудаче. Пожаловаться на этих неблагодарных тварей, которые не оценили его заботу. Она всегда слушала. Она всегда понимала. Даже теперь, когда от неё осталась только оболочка, движимая голодом.

Он поднялся на свой этаж. В коридоре было темно и холодно. Он толкнул дверь в свою комнату. Ольги не было. Кровать была пуста и холодна, вещи исчезли. «Сбежала, тварь», — подумал он с холодной, брезгливой злобой. Ну и чёрт с ней. Туда ей и дорога. Он даже не почувствовал боли. Только лёгкое, почти незаметное раздражение, словно от назойливой мухи.

Он вышел в коридор и направился к дальней двери. К её двери. Ему нужно было выговориться. Рассказать ей всё. Пожаловаться. Как раньше. Ключ висел на своём месте, за старым шкафом. Он снял его, вставил в замок, повернул. Замок поддался с тяжёлым, протяжным скрежетом. Он вошёл.

И замер на пороге.

В нос ударил знакомый запах. Сладковатый, тошнотворный, ни с чем не сравнимый запах тления и застарелой крови. Запах, который он знал лучше всего. Запах её смерти. Но сегодня он был другим. Более резким. В нём появилась новая, острая нотка. Нотка только что пролитой крови.

Он медленно, словно во сне, достал фонарик. Щёлкнул кнопкой. Узкий, дрожащий луч света выхватил из мрака убогую, знакомую до боли обстановку: цепь, вбитую в стену, грязный матрас на полу. И её.

Она лежала на полу, в луже своей, теперь уже окончательно мёртвой, чёрной, вязкой крови. Неподвижная. Бездыханная. Её пустые, с полопавшимися капиллярами, глаза были открыты и устремлены в потолок. В виске зияла глубокая, рваная рана, колотая, нанесённая с точностью и знанием дела. Вокруг раны запеклась чёрная кровь.

Викинг медленно опустился на колени рядом с ней. Его взгляд скользнул по комнате, по грязному полу. Оружия не было. Ни ножа, ни заточки, ничего. Убийца забрал его с собой.

Он перевёл взгляд на лицо жены. На её пустые, остекленевшие глаза. На её светлые, спутанные волосы, в которых запеклась кровь. И вдруг до него дошло. С холодной, ледяной ясностью, которая всегда была его проклятием и его силой. Это сделала она. Ольга.

Больше некому.

Никто в лагере, кроме неё, не осмелился бы. Никто, кроме неё, не знал о существовании этой комнаты. Никто, кроме неё, не посмел бы даже приблизиться к этой двери. А она посмела. Она была достаточно умна, чтобы выследить его. Достаточно хитра, чтобы найти ключ. Достаточно жестока, чтобы нанести удар. И достаточно хладнокровна, чтобы забрать оружие с собой.

Его жена. Его Лена. Его смысл. Его безумие. Его последняя, самая страшная тайна. Мертва. Окончательно. Бесповоротно. Убита той, кому он дал всё — кров, еду, защиту, власть, своё тело, часть своей силы. Той, которую он сам возвысил, сам сделал опасной. Сам вложил ей в руки нож.

Викинг стоял на коленях и смотрел на тело жены. Мир вокруг него начал терять краски, звуки, смысл. Стены комнаты поплыли, расплываясь в серые, бесформенные пятна. Гул ветра за окном превратился в монотонный, давящий на уши шум. Всё, ради чего он жил, боролся, убивал, лгал, предавал, строил этот лагерь, эту империю порядка в хаосе, всё было разрушено в один миг. Одним ударом ножа. Ножа, который он сам ей подарил.

Из его груди вырвался звук. Это был не крик. Не стон. Не рыдание. Это был вой. Протяжный, низкий, нечеловеческий вой раненого, смертельно раненного зверя, полный такой бездонной, вселенской боли и отчаяния, что, казалось, сам воздух задрожал, а стены комнаты пошли трещинами. Он рухнул лицом вниз, прямо в лужу её чёрной, липкой крови. Обхватил голову руками, вцепился пальцами в волосы и закричал, закричал так, как не кричал никогда в жизни. Его тело содрогалось в конвульсиях, он раскачивался из стороны в сторону, словно в каком-то жутком, погребальном танце.

Этот крик, этот вой разнёсся по всему лагерю. Его услышали часовые на вышках, и замерли, вглядываясь в темноту с тревогой и суеверным ужасом. Его услышали раненые в лазарете, и затихли, прислушиваясь к звуку, от которого кровь стыла в жилах. Его услышали все, кто остался в лагере. И каждый, кто его слышал, понимал без слов — это конец. Конец их лидеру. Конец их порядку. Конец всему. Зверь, который держал их в страхе и повиновении, был смертельно ранен — не пулей, не заражённым, а предательством той, кому он поверил. И никто не знал, что будет, когда он поднимется. И поднимется ли вообще.

* * *

Трейлер, натужно ревя изношенным мотором, уходил всё дальше на север, в глубь незнакомого, заснеженного леса. Каждый ухаб, каждая рытвина на замёрзшей колее отдавались дрожью в его старом, потрёпанном корпусе. Ветви голых, обледенелых деревьев царапали бока, словно костлявые пальцы, пытающиеся удержать, не пустить дальше. За грязными, заиндевевшими окнами проплывал бесконечный, чёрно-белый пейзаж, царство холода, тишины и смерти.

За рулём, вцепившись в баранку побелевшими от напряжения пальцами, сидел Никита. Его рыжие, давно не стриженные волосы прилипли к вспотевшему лбу. Он не отрывал взгляда от едва заметной колеи, петляющей между деревьями, и молчал. Лишь изредка бросал быстрые, тревожные взгляды в зеркало заднего вида, туда, где в полумраке жилого отсека угадывались фигуры его друзей. Рядом с ним на пассажирском сиденье, свернувшись клубком, лежал Марсель. Кот не спал. Его огромные жёлтые глаза были широко открыты, и он смотрел куда-то