Подземный бой - Александр Александрович Тамоников

Чон понял, что этого русским лучше не переводить.

КНДР. Саши. 25 августа 1976 года

Многие кореянки долго сохраняют молодость и свежесть лица и тела. Иной женщине уже за сорок, а на вид девица. Старость приходит внезапно. Даже не приходит, нет — наглой, незваной гостьей вваливается в спальню к женщине после сорока пяти. Вчерашняя цветущая красавица просыпается, садится у зеркала, а из замутненной, отливающей темным металлом глубины на нее удивленно взирает незнакомая бабушка с дряблой, изрезанной морщинами кожей.

Иначе сложилась жизнь тетушки Гёна, которую удары судьбы состарили прежде срока. Женщина происходила из рода потомственных хэнё — ныряльщиц. Промысел водорослей и моллюсков ныряльщицами существовал в приморских деревнях Кореи веками, но никогда не приносил дохода, едва хватало, чтобы прокормиться. Однако, как поведала юной Гёна ее матушка Ро Хаксун, за десять лет до рождения девочки в их семье нежданно-негаданно появилось изобилие. Почему-то спрос на морепродукты вырос, на рынок постоянно прибегали скупщики, забиравшие весь улов большими корзинами. Хаксун стала приносить домой денег не меньше, чем отец семейства. Сплоченная община хэнё дождалась процветания.

Неудивительно, что девочку с малолетства стали приучать к морскому промыслу. Труд ныряльщицы тяжел и изнурителен, он требовал больших сил, выносливости и терпения. Девочки, девушки и женщины обходились без дыхательных трубок, без шлангов, соединяющих с поверхностью. О такой роскоши, как воздушный колокол, и подавно никто не слыхал. Словом, работали без каких-либо приспособлений, в одних трусиках, а дети так и вовсе нагишом. Просто набирали полные легкие воздуха, задерживали дыхание и юркой рыбкой устремлялись сквозь толщу воды ко дну, где среди заиленных камней собирали устриц, мидий, гребешков, морских огурцов и прочие дары моря. За семьсот лет в промысле не поменялось решительно ничего.

Упорный труд, морская вода и солнце сделали тело Ро Гёна крепким и стройным. В пятнадцать лет девушка превратилась в благоухающий гибискус мугунхва. Пошли разговоры о том, не отправить ли сильную, рослую девицу в город на заработки. Временами из города в деревни приезжали какие-то люди с полной сумой листовок. Приезжие раздавали эти бумажки сельской молодежи, заманивая на достойно оплачиваемую работу. Листовки приглашали здоровых девушек на фабрики, массово открывавшиеся в городах.

Матушка Ро опасалась, что достаток от промысла не продлится долго. Рынок непостоянен, сегодняшние хорошие продажи могут смениться резким спадом. Она припоминала рассказы бабушки о том, какой страшный голод порой приходилось терпеть ныряльщицам. Цены на моллюски держались низкие, а чиновники устраивали столь безжалостные поборы, словно хэнё каждый день вылавливают по жемчужине. Бедные ныряльщицы трудились до изнеможения. Нет уж, ворчала Хаксун, пусть дочка поедет за лучшей жизнью в город да поработает на фабрике. Фабрика — это стабильная высокая зарплата, это полезное ремесло швеи, а главное, это безопасность, чего не скажешь о погружении в морскую пучину. Листовка врать не станет!

Гёна и самой хотелось побывать в городе, овладеть профессией швеи, вкусить новой, незнакомой жизни, о которой в деревне судили только по одной-единственной книжке из сундука Хон Джиа, грамотной подружки Гёна. Книжку эту переполняли куртуазные истории о том, как горожане знакомятся, влюбляются и обретают счастье. Ничего и близко похожего на деревенский уклад, где судьбу девушки решают даже не родители, а бездушные обычаи и самодурство сельских богатеев — владельцев пахотных земель, лесных угодий, мельниц, кузниц, мастерских, прядилен. Находясь в постоянной финансовой зависимости от помещика, бедняки не смели распоряжаться собственной жизнью. Доля бедняка — до гробовой доски погашать бесконечно растущий долг и всячески угождать господину, чтобы долг не рос слишком быстро, а для натруженных рук находилась бы какая-нибудь работа.

Решено. Ро Гёна едет в Хэджу устраиваться на швейную фабрику некоего господина Миямото. Судя по имени, он японец. Их здесь много. Еще за пять лет до рождения Гёна, в 1905 году, Япония установила протекторат над территорией Кореи, навязав Договор о защите, а в 1910 году Корея окончательно утратила самостоятельность и была объявлена генерал-губернаторством Японской империи. То тут, то там на полуострове стали возникать японские предприятия, а иногда старые корейские заводы и рудники переходили в собственность богатых японцев. Видимо, одним из таких предпринимателей являлся и господин Миямото.

Первые подозрения возникли, пока Гёна сидела в очереди в конторку по найму работниц, среди десятков других девушек. Но сомнения вскоре затухли, их заслонила гордыня. Опытная пловчиха, довольно высокая и ладная для своего возраста, Гёна свысока смотрела на худеньких, тщедушных ровесниц. О чем и говорить, даже некоторые двадцатилетние не сравняются с хэнё в силе и ловкости. Ей наверняка не откажут в работе! Выносливой швее точно отдадут предпочтение перед тощими, нескладными девчонками.

Первое, что узнала Ро Гёна, попав за забор предприятия, — листовки врут. То объявление не солгало лишь в одном: заведение, принадлежащее неизвестному владельцу, действительно представляло собой фабрику. Производство по переработке женских тел и женских душ. Японцы подобные заведения иносказательно именовали «станциями утешения», а здешних работниц — симпатичных девушек от 15 до 25 лет — ианфу, то есть «женщинами для утешения». Местные произносили это слово как «вианбу». Утешать им приходилось японских солдат.

Свыше пяти лет девушка просидела взаперти за высоченным забором, выбираясь из-за него только за покупками под присмотром надзирателя. С покорностью сносила побои и бесконечную ругань охранников, издевательства клиентов. Из заработанных денег получала жалкие крохи, которых едва хватало на пропитание. Иногда побольше, если хозяин решал, что Гёна не помешает обновить гардероб, прикупить белила и гребни, поскольку этого требовала работа. Из пышущей здоровьем девушки пленница «станции утешения» превратилась в жалкую тень. Безвозвратно исчезли гордость и смелость. Единственную радость доставляла мысль о том, что на коже ни разу не появилось жутких высыпаний, которые лечит ртутью приходящий с регулярными осмотрами врач.

И вот что странно. Некоторые низкорослые, малахольные девчушки, попадая сюда, каким-то чудом приспосабливались и не выдыхались так быстро, как Гёна. Она же пожухла и посерела, точно выброшенная на береговые камни морская трава. В какой-то момент хозяин смекнул, что на этакой страхолюдине много не заработаешь, скорее распугаешь клиентов, и вышвырнул Гёна за дверь. Пусть подрабатывает на улице и не портит репутацию его заведения.

После освобождения Гёна избрала другой путь, она не захотела торговать собой в грязных закоулках темного порта. С детства приученная к простой работе, девушка отправилась в деревню. Нет, не в родную Сехвари — возвращаться домой было стыдно и страшно. Мать непременно набросится с расспросами и догадается, что ее дочь — презренная вианбу. Поэтому Гёна отправилась в глубь страны, на восток. Говорила всем, что пять лет была