Подземный бой - Александр Александрович Тамоников

что поляна и лесная опушка тщательно обследованы, руины бункера разобраны, но не обнаружено ничего подозрительного, ни малейших признаков недавней активности. Укрепления тридцатилетней давности никем не использовались с того самого дня, как сюда явился отряд наступавшей с севера Народной армии. В общем, получилось так, как и ожидал Богданов. Глупо рассчитывать, что первая же наводка старожила позволит выйти на действующий вражеский центр. Но тоннель все же найден. Почем знать, вдруг он связан с катакомбами? В таком случае это немалый успех!

Советский спецназ занял место в лагере и разместился в ожидании своей смены. Скоро ребятам Богданова предстоит взяться за лопаты, а пока есть время отдохнуть с дороги. Работы впереди много, копать предстоит до сумерек. На ночь расчистку тоннеля остановят, солдаты разбредутся по своим палаткам, останется только парочка часовых. С первыми лучами солнца землекопы возобновят расчистку завала, а когда проход освободится, сюда вызовут Нам Чонхо, чтобы он лично осмотрел вход в тоннель, оценил обстановку и дал распоряжения касательно дальнейших действий.

Перед отбытием подполковник Нам обмолвился, что командование считает необходимым наполнить тоннель угарным газом и русских туда не пускать. Глупый план, Богданов против него возражал. Нам Чонхо тоже, но спорить с руководством ДГБ не собирался, разумеется. Абсурдность затеи заключалась в том, что тоннель так и не будет обследован, и вражеский центр не обнаружат. Подумаешь, перестанут янки и южнокорейцы пользоваться тоннелем! Значит, найдут другой способ проникать на территорию секретного объекта. К тому же какие-то участки катакомб могут оказаться чисты от угарного газа. Тогда их быстренько изолируют, замуровав связующие переходники, и продолжат ими пользоваться.

Нет, комплекс коммуникаций требовалось обследовать и обезвредить, вражеский центр — обнаружить и ликвидировать, материалы и оборудование центра — изъять и тщательно изучить. Странно, что есть человек, который этого не понимает. Впрочем, генералы с заскоками — штука обычная во всех странах мира. Как бы там ни было, впереди группу «Дон» ждала перепалка с неизвестным корейским начальничком, возомнившим себя гением стратегии и тактики.

Отсев поодаль от отдыхавших ребят, Богданов обрисовал перспективу для Дорохина. Тайной мыслью полковника было не просто поделиться информацией, но еще и проверить реакцию товарища, чтобы удостовериться, что он собран, мыслит трезво, сохраняет боевой настрой и не пошел вразнос. Проверку Дорохин выдержал с честью. Было видно, что Николай Николаевич и душой, и телом, и разумом присутствует на операции и всецело готов выполнить задание.

Лицо Богданова расплылось в довольной улыбке.

— Чего лыбишься? — не понял Дорохин, поскольку ничего хорошего командир не сказал. — Хитрость, что ли, придумал, как тупого генерала обдурить?

Богданов понял, что выдал себя, и не стал секретничать, рассказал, сколько волнений испытал после «антисоветской» критики, услышанной от Дорохина.

— Так вот о чем ты беспокоился! А я-то смотрю и удивляюсь, что ты какой-то несобранный. Обычно опережаешь нас на два шага, моментально оцениваешь ситуацию, но не в этот раз…

— Зря ты за меня тревожился, — покачал головой Дорохин. — Прям как маманя-наседка, которая великовозрастного детину в лыжную секцию отпустить боится. Получается, мне с лучшим другом мыслями поделиться нельзя? Все в себе держать, чтобы тебя не волновать? — И он невесело усмехнулся.

— Больно мрачные мысли тебя посетили, — сухо ответил Богданов.

Капитан, сощурившись, причмокнул и произнес:

— Не ты один газеты читал. Знаешь, я ведь с позапрошлой среды тоже кучу новостей просмотрел, пытался выяснить, зачем американцам понадобилась эта провокация. Но читал не только о международных делах. Получилось наоборот — больше внимания привлекли статьи о внутренних событиях. Так много информации за раз навалилось, что голова вспухла!

— Какой информации?

— О жутком бардаке, что у нас в Союзе творится. Почти в каждом выпуске «Правды» заметка о том, как директора заводов гробят оборудование, срывают план, портят материалы и продукцию, природу губят, берут взятки, подворовывают… И что? Наказание одно и то же — строгий выговор. Хуже того, эти преступники не чувствуют себя виноватыми, они хамят, грозятся засудить рабочих и журналистов, которые их делишки вывели на чистую воду. Порядочных людей в антикоммунизме обвиняют. Органы бездействуют, никого не арестовывают. Словом, скис я как-то… Тут ты еще со своей «идейностью», беспредел оправдываешь.

Обвинение было внезапное и болезненное, как пощечина.

— Не перегибай! Ничего я не оправдывал, — заспорил Богданов. — Всего-то объяснил, что научно-технический прогресс приведет к безработице, если его не сдерживать.

— Как друг тебе говорю, казуистика — твои объяснения. Их придумали «карманные» академики, чтобы оправдать произвол все тех же директоров, которые душат советскую экономику, по двадцать лет оборудование на заводах не обновляют, превратили рабочих в рабов.

— В каких еще рабов?

— В зрячих! «Рабочий» означает «раб очий», то есть зрячий, который видит вокруг несправедливость, а причин не разумеет. Пойми же, советский строй создавался, чтобы люди не пахали по шестнадцать часов в сутки. Механизация должна сократить человеческий труд, чтобы у людей появилось море свободного времени на участие в управлении государством, на культурное развитие и на творчество. При чем тут страх безработицы? Если рабочий благодаря машинам стал производить в два раза больше, надо этому рабочему сократить рабочую неделю в два раза при сохранении зарплаты. Пусть освободившееся время посвятит себе, семье, городу, стране. Нет безработицы при настоящем социализме, а есть неуклонное сокращение рабочего времени. Таков был изначальный замысел. Но раз мы боимся безработицы и не хотим сокращать рабочий день, о чем это говорит?

— О чем? — насторожился Богданов, угадывая неприятный ответ.

— Не строим мы давным-давно коммунизм! Одна вывеска осталась. Сам посмотри, что вокруг творится. Неприкасаемые директора сформировали плутократию. В экономике вновь возник страх безработицы. После косыгинской реформы предприятия ориентированы на прибыль. Из руководящих документов вычеркнуто упоминание диктатуры пролетариата. Объявлено построение «общенародного государства», один в один по лекалам корпоративного госкапитализма. Все как на Западе! Куда нас ведут, я спрашиваю? Что мы строим?

— Ну, ты и загнул. Хорошо, никто тебя не слышит.

— Я вижу, что никто-никто меня не слышит, — грустно подтвердил Дорохин. — Никто ничего не слышит, не видит и знать не желает. «В Багдаде все спокойно» — вроде так в детской сказке пели?

— Я, знаешь ли, не спец по части госуправления, — рассердился Богданов. — Я просто мужик с винтовкой. Чего ты от меня требуешь? Каких ответов ждешь? Меня объяснение насчет безработицы вполне устраивает. Академики так говорят.

— Что-то в тридцатые годы не боялись мы безработицы, поощряли изобретательство и рационализацию, такой индустриальный рывок совершили, какой сегодня и не приснится. Благодаря этому рывку в войне победили.

Богданов чувствовал, что крыть нечем, и выходил из себя, отступая перед несокрушимой, но неприятной аргументацией товарища. Неужели Дорохин прав?