Колонна приговоренных - Александр Александрович Тамоников

ребенка погрузили в кузов одной из машин. Вернее, пытались загрузить и уже направились к одному из грузовиков, но тут завыла сирена, означавшая, что начался налет советских бомбардировщиков.

Санитаров с носилками тотчас развернули обратно. Фары на автомобилях погасли. Выносившие ящики с оборудованием и картотеку служащие быстро скрылись в подъезде дома. Офицер в халате и медсестра также скорым шагом ушли в подвал и захлопнули за собой дверь. Глеб наконец спрыгнул со спины Алексея и сказал:

— Теперь — бегом обратно! Все расскажу потом!

Прежде чем они вышли из тупика на улицу, Алексей выглянул из-за угла — часового у ворот нигде не было видно. Разведчики быстро перебежали на другую сторону улицы и, пройдя вдоль стены, свернули за дом, от которого они и переходили дорогу перед носом у часового несколькими минутами ранее.

Развалины храма, темневшие на фоне белого снега, были не так уж и далеко от места, где Шубин наблюдал за страшной картиной во дворе здания, вероятно бывшего центром для детей. Для чего их там держали, Глеб даже боялся подумать. Он, конечно же, не раз слышал рассказы людей из освобожденных территорий, что фашисты использовали детей не только в качестве рабочей силы, но и для медицинских опытов. Или, что еще больше поражало его своей бесчеловечностью, для забора крови, чтобы переливать ее раненым солдатам рейха. Видимо, на этот раз он и сам столкнулся с чем-то подобным, и пока Глеб и Алексей бежали до укрытия разведчиков, перед глазами Глеба стояло лицо девочки на носилках. Он, конечно, из-за полутьмы рассмотрел его плохо, но и этого ему хватило. Худое, бледное, с темными, большими и такими безжизненно-пустыми глазами, от одного вида которых пробирал мороз по коже и хотелось завыть от безысходности и жалости к тому, кому эти глаза принадлежат.

Сирена все выла и выла. Даже редкие огни, которые горели то тут, то там, были погашены. На город опустилась кромешная тьма. И хотя этот ночной налет на Хмельники не был таким уж редким случаем, но сегодня он оказался как нельзя кстати.

— Что там, Глеб? — встретил Шубина вопросом Ренат. — Налет? Самое время уйти незаметно, не привлекая к себе никакого внимания.

— Да, конечно, самое время, — согласился Шубин и, отвернувшись, замолчал.

Все собрались вокруг него и ждали, но он все медлил и не отдавал никакого приказа. Стоял хмурый, и по всей его фигуре было видно, что он борется с чем-то, с какой-то собственной мыслью или ощущением, и никак не может прийти к какому-то конкретному решению.

— Глеб. Товарищ капитан, — положил ему руку на плечо Астафьев, но Шубин оставался все так же молчалив и хмур. Время между тем шло.

— Да что, в конце концов, случилось?! Алексей, — повернулся к Александрову лейтенант. — Где вы были? Что там у вас произошло?

— Недалеко мы отсюда были, — ответил Алексей. — Буквально метров пятьсот отсюда. Грузовики, которые по дороге проезжали, в закрытый двор, что неподалеку, въехали. Забор каменный, высокий, и часовой у ворот. Стена, а не забор. Пришлось нам за угол этой стены сворачивать и через забор заглядывать. А уж что там товарищ капитан увидел, пускай он сам скажет, лично я не видел ничего.

Шубин сел на какую-то перевернутую тумбу и рассказал все, что удалось ему увидеть. После рассказа в церквушке наступила тишина. Даже сирена, которую и тут было хорошо слышно, на какое-то время замолкла.

— Вот ведь сволочи! — первым не выдержал и выругался Пиня. — Как их только земля носит! Моя бы воля, так я их всех бы там и положил из автомата. Зубами бы загрыз!

Остальные молчали, но по их мрачным лицам было видно, что они согласны с товарищем на все сто процентов.

— Глеб, у нас сейчас нет времени думать о судьбе этих несчастных детей, — произнес наконец Астафьев. — У нас другое задание, и если мы его выполнили, то нам надо уходить. Сейчас — самый удачный момент. Слышите, наши город и его окрестности бомбят? — Ренат указал рукой в сторону города.

Из-за грохота и разрывов где-то недалеко, сразу в нескольких местах, даже звуков сирены почти не было слышно. Бомбили основательно, со знанием дела.

— Как только закончится налет, они продолжат загрузку детей в машины, — все еще находясь мыслями далеко от вопросов Астафьева, произнес Шубин. — Повезут их дальше в свой тыл и там продолжат свои страшные эксперименты. Это эксперименты — вы понимаете? Над детьми!!

— Мы ничего не можем с этим поделать, товарищ капитан, — заметил Сергей Китаев. — У нас свои задачи.

— Я согласен с Сергеем, — поддержал разведчика Астафьев. — Глеб, у нас другая задача. Мы узнали важные для нашего дальнейшего наступления сведения, и нам их обязательно надо доставить в штаб армии.

— С кем ты сейчас споришь? Кому ты все это говоришь? — повернул к нему голову Шубин и посмотрел прямо в глаза своему заместителю. — Я точно так же, как и ты, прекрасно знаю, какая перед нами стояла и стоит задача. И мы ее выполним, чего бы это нам ни стоило. Ты согласен со мной? Чего бы нам это ни стоило! Даже ценой своей жизни мы обязаны выполнить данное нам задание! Так?

Все это Шубин произнес так громко, что на него с удивлением посмотрел не только Астафьев, но и остальные разведчики. Никогда они еще не видели своего командира в таком взвинченном состоянии. Наоборот, Глеб всегда, даже в самых опасных и напряженных ситуациях, оставался спокойным и рассудительным.

— Я тебя не понимаю, — нахмурился Ренат и, откашлявшись, глянул исподлобья на Шубина: — Объясните, товарищ капитан, что случилось и что я, по вашему мнению, сказал или сделал не так?

— Все так, — вздохнул Шубин. — Все правильно… Это со мной что-то не так, — честно признался он. — До сих пор передо мной глаза девочки, которые смотрели в никуда — черноту, в смерть… Нет, даже не так. Не в смерть, потому как она, наверное, была бы для этой девочки большой наградой после всех ее мучений. Такой пустоты, которую я увидел, не должно быть в глазах ребенка. А я — увидел… Даже не могу вам всего этого описать…

— Мы ничего не можем… — снова заговорил Астафьев, но Шубин прервал его:

— Да, не можем. Все правильно. Но если ничего не сделаем, я себе этого никогда не прощу. Это уже чисто мое дело. Дело моей совести. Впрочем… — Глеб вновь замолчал и, опустив голову, задумался.

— Эх, как я вас, товарищ капитан, понимаю! — воскликнул Пиня. — У меня у самого дочка восьми лет от роду. И я ну