Без страха и упрёка - Андрей Борисович Земляной

для новых зарядов. После трёх штурмов недостатка в маскировке не было: разрушенный промышленный корпус позволял спрятать заряд на полу, под площадкой, внутри оборудования, в стеновой нише или над головой, причём человек мог пройти рядом несколько раз и всё равно не заметить ничего лишнего.

Руденко остановился возле очередного ящика с подобранными металлическими обрезками и посмотрел на Щербину.

— Павел Сергеевич, — обратился сапёр к командиру роты, вытирая кирпичную пыль с лица, — немцы скоро начнут считать, что у нас взрывается вообще всё. Это полезно, потому что тогда они будут тратить время на каждый кусок железа, а мы тем временем подготовим те места, на которые они смотреть не станут.

— Только своих предупредите так, чтобы никто ночью не решил устроиться под вашей заготовкой поспать, — ответил Руденко. — Получить железом по голове от немецкого снаряда ещё можно объяснить, а погибнуть от собственного заводского мусора будет уже совсем обидно.

Щербина посмотрел на груду металла и невесело усмехнулся.

— В Сталинграде, товарищ капитан, человеку редко предоставляют возможность выбрать приличную причину смерти.

Через несколько часов выяснилось, что противник всё-таки нашёл способ наносить потери, не отправляя новые отделения под потолочные заряды и пулемётный огонь.

Первым погиб наблюдатель на втором этаже.

Он появился возле недавно пробитой амбразуры всего на несколько секунд, собираясь проверить улицу после миномётного обстрела. Выстрела почти никто не услышал. Боец резко откинулся назад и упал между кирпичами.

Пуля вошла выше брови.

Штурмин осмотрел отверстие в противоположной стене, положение тела и край амбразуры. Стрелок находился далеко и немного левее основного направления немецких позиций. Угол был небольшим, следовательно, огонь вели не с высокой трубы и не с верхних этажей элеватора.

Случайность пока исключать было нельзя.

Вторым погиб связист.

Он тащил катушку провода через участок двора, который считался защищённым остатками стены. Шёл пригнувшись, короткими перебежками, выбирая места между обломками. На середине пути связист дёрнулся и упал на бок. Катушка выскользнула из рук, прокатилась ещё несколько метров и застряла возле разбитой тележки.

На этот раз Штурмин сразу понял, что работает снайпер.

Третьим стал молодой сапёр из людей Щербины. Он поднялся возле бокового окна, чтобы показать направление повреждённой балки, и получил пулю прежде, чем успел опустить руку.

Щербина сам оттащил его от проёма, после чего долго сидел возле стены, держа ладонь на плече убитого. Сапёра звали Василием. Ему недавно исполнилось двадцать лет, и он всё время жаловался, что на фабрике невозможно найти место, где кирпичная пыль не попадала бы в еду.

После третьего выстрела движение внутри корпусов изменилось. Люди перестали подходить к окнам, перебегали через открытые участки только после команды, а связисты начали тянуть провод по самым неудобным подвальным коридорам, лишь бы не появляться во дворе.

Снайпера почти сразу прозвали Тихим.

Имя подходило. Он не обстреливал позиции, не выдавал себя лишними выстрелами и выбирал только тех, кто на несколько секунд оказывался там, где считал себя защищённым.

К вечеру Руденко вызвал в подвал Нечаева, Щербину, Лаптева и Штурмина.

На столе лежала заводская схема, поверх которой Алексей положил несколько обломков кирпича, обозначая места попаданий. Он не спал почти сутки, глаза болели от пыли, а внутри постепенно накапливалась холодная злость. Убитые во время штурма были частью общего боя, где люди стреляли друг в друга с обеих сторон. Здесь же немец методично выбирал одиночные цели, заставляя целое подразделение бояться каждого пролома.

Снайпер делал именно то, что должен был делать хороший снайпер.

От этого становилось только хуже.

— Все три позиции просматриваются с северо-запада, — объяснил Штурмин, проведя пальцем по схеме. — Стрелок находится не на элеваторе и не на трубе котельной: угол попаданий был бы другим. Скорее всего, он использует одно из невысоких зданий между складом и домом с обваленной крышей. Оттуда видны двор, правое крыло и окно сапёров, но сама позиция со стороны фабрики почти не заметна. Расстояние около пятисот метров, возможно, немного больше. На такой дальности три попадания подряд означают не удачу, а хорошую винтовку и очень подготовленного человека.

Руденко посмотрел на отмеченный район, затем на Алексея.

— Днём туда никого не пошлю, потому что подход простреливается и немцы держат соседние здания. Ночью можно провести небольшую группу, однако шуметь там нельзя, а люди после последних штурмов почти не отдыхали. Что вы предлагаете?

— Дайте мне выйти одному, товарищ капитан, — ответил Штурмин. — Группа будет двигаться медленнее, а снайпер, скорее всего, оставляет у позиции какие-нибудь признаки, по которым заметит чужих. Мне придётся проверить несколько зданий, а потом ждать, пока он вернётся или начнёт работать. Если я ошибся с районом, вернусь к рассвету и попробую определить точку по следующему выстрелу.

Нечаев хотел возразить, но Руденко остановил его движением руки.

Капитан долго смотрел на карту. За стеной несколько раз звякнул телефон, наверху прошли бойцы с ящиками патронов, затем подвал качнуло от далёкого разрыва.

— Вы слишком часто предлагаете задачи, после которых командиру остаётся только ждать и гадать, вернётся человек или нет, — сказал Руденко. — Поэтому пойдёте не по собственному желанию, а по приказу, с указанным маршрутом, временем выхода и контрольным сроком. Если до рассвета не вернётесь, никого следом не отправлю. Не потому, что людей жалко больше, чем вас, а потому, что второго бойца с такими же навыками у меня нет.

— Понял, товарищ капитан, — ответил Штурмин.

Щербина поднял глаза от схемы.

— Если найдёте его, посмотрите, нет ли там наблюдателя или связного, — произнёс сапёр. — Один стрелок мог работать без напарника, но район ему кто-то показал. И ещё… Василия он снял последним.

Штурмин кивнул.

Обещать что-либо вслух не требовалось.

Он ушёл после полуночи через технический коридор, который выводил к пролому в старой наружной стене. Снаружи проход был прикрыт досками, кирпичом и ржавым листом железа, поэтому даже днём выглядел обычным завалом.

За стеной начиналась территория, которую свои не контролировали.

Ночной Сталинград не становился тише. Просто дневной грохот распадался на отдельные звуки: далёкие разрывы, одиночные выстрелы, работа двигателя где-то за домами, шорох осыпавшейся кладки. Иногда между ними возникали несколько секунд, когда Алексей слышал только собственное дыхание и движение крови в ушах.

Он прошёл через подвал сгоревшей столовой, выбрался в разрушенный двор и долго лежал под остатками деревянного навеса, пропуская немецкий патруль. Один солдат нёс ящик, второй шёл с автоматом на груди. Разговаривали они негромко и двигались без особой осторожности, считая этот участок