Черные тени Ленинграда - Александр Александрович Тамоников

Он протянул листок Бугрову. Тот взял, поднес к свету.

— «Для В». Володя? — тихо спросил Бугров. — Значит, это инструкция для диверсанта, которого задержал Митьков. Дата — завтрашний день. Время — двадцать два ноль-ноль. Место, судя по схеме… похоже на подвал. Возможно, склад номер семнадцать.

— Или другой объект из списка на карте, — добавил Косович. — Штаб ПВО или узел связи.

Бугров сложил бумагу, сунул ее в планшет.

— Значит, операция назначена на завтра вечером. Они планировали диверсию. И Володя должен был ее выполнить. Но его взяли. Теперь они либо отменят операцию, либо найдут замену Володе. Нужно срочно предупредить охрану объектов.

— И взять Клюева и Зайцева до того, как они передадут новому исполнителю инструкции или отменят задание, — закончил мысль Косович.

Бугров посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то тяжелое, стальное.

— Архив, ты сделал больше, чем можно было ожидать. Теперь ясно, с кем имеем дело.

Косович закрыл свой блокнот. Его пальцы, испачканные в чернилах и пыли, дрожали уже явно — от переутомления и пронизывающего холода. Он поднял взгляд на Бугрова, и его голос прозвучал сухо, без интонаций, но каждое слово было как удар печати на документе:

— Это не просто утечка, товарищ майор. Это прямой канал снабжения. Наша «гнида» ест с руки Шульца в буквальном смысле. И пока он сыт, город умирает.

Глава 15

Бугров прижал бинокль к глазам, но белая пелена метели сливалась с белым льдом, образуя сплошную, колышущуюся стену. Видимость не превышала пятнадцати метров. За этими пятнадцатью начиналось ничто — безразмерное, плоское пространство замерзшей Невы, уходящее в ночь и снежный шторм. Ветер с залива нес с собой не просто холод, а мельчайшую ледяную крошку, которая секла лицо, как дробь. Она налипала на брови и ресницы, мгновенно превращаясь в колючий иней. Каждые три-четыре минуты приходилось счищать его грубой варежкой, иначе веки слипались.

Он опустил бинокль, убрал его под шинель, чтобы стекла не запотевали от перепада температуры. Движение было медленным, осознанно экономным. Даже здесь, в засаде, где напряжение должно было гнать кровь быстрее, тело требовало сохранения каждой единицы тепла. Пальцы внутри двойных рукавиц — шерстяных внутри и брезентовых сверху — он методично сжимал и разжимал, ощущая, как суставы становятся чужими, деревянными. Свинцовая тяжесть была не метафорой, а физическим состоянием: мышцы кистей наливались вязкой, холодной усталостью, словно их накачали ртутью.

Он стоял в тени опоры разрушенного Охтинского моста. Железобетонная громада, изрешеченная осколками, создавала хоть какую-то защиту от ветра и образовывала островок относительной тишины. Сквозь вой в пролетах пробивался другой звук — мерный, неумолимый стук метронома, доносившийся с берега. Медленный ритм. Шестьдесят ударов. Город жив. Этот звук стал для него тактильным ориентиром, внутренним измерителем времени. Он отсчитывал им время с момента занятия позиции.

Правое ухо, прижатое к рации «Север» под шапкой, улавливало только шипение эфира. Слева — Гробовой. Он занял позицию в трехстах метрах выше по течению, у тороса, образовавшегося у затопленной баржи. Его задача — контроль подхода с севера и сигнал, если цель появится не с того направления. Митьков — в пятидесяти метрах левее, за грудой обломков кирпича и арматуры, что когда-то были пристанью. Он — сила захвата и прикрытие на случай, если курьер окажется не один.

План был прост до жестокости. Основан на обрывочных данных, выуженных Косовичем из кожаного блокнота радиста: «Семнадцатое ноль первое. Передача пакета по ледовому маршруту “Дельта”. Время — двадцать два ноль-ноль — двадцать три ноль-ноль». «Дельта» — условное обозначение переправы через Неву в районе бывшего моста. Все остальное — расчет на профессионализм противника. В такую погоду нормальный человек не выйдет на лед. Значит, выйдет обученный, мотивированный агент. Он будет использовать метель как прикрытие. И он будет двигаться по самой прямой траектории, экономя силы, — от одного заметного ориентира к другому. Разрушенный мост был таким ориентиром.

Бугров снова поднял бинокль, преодолевая сопротивление одеревеневших мышц шеи. Его взгляд выхватил из мрака знакомый силуэт — Гробовой дал короткий сигнал фонариком, прикрытым ладонью. Один короткий всполох. Все чисто. Бугров ответил тем же — один короткий. Их рации могли выйти из строя на морозе, а свет в метель был невидим дальше двадцати шагов.

Он опустился на одно колено, чтобы уменьшить силуэт. Лед под валенками издал низкий, угрожающий скрип — не тонкий, не тревожный, а густой, как скрежет зубов. Толщина здесь была под два метра, смерть от провала не грозила. Но звук выдавал. Маршрут «Дельта» — узкая полоса прочного льда, проложенная саперами еще в декабре для разведгрупп. Немцы знали о ней и периодически обстреливали, поэтому гражданские и патрули ее избегали. Идеально для тайных переходов.

Он замер, прислушиваясь. Скрип не повторился. Значит, лед просто оседал под его весом. Это был фоновый шум среды, такой же, как ветер и метроном.

Правая рука потянулась к кобуре на поясе, но не к «ТТ», а к тяжелому, угловатому револьверу в специальной кобуре на бедре. Наган образца 1895 года. Он расстегнул застежку, вынул оружие. Даже через рукавицу чувствовался холод металла, который, казалось, жег кожу. Он переложил револьвер в левую руку, правой достал из глубокого кармана шинели прибор для бесшумной стрельбы.

Цилиндр глушителя был холоднее револьвера. Бугров совместил резьбу на дульной части ствола с резьбой на приборе, начал закручивать. Первые витки шли туго — мороз сжал металл. Он приложил больше усилия, стараясь не сорвать резьбу. Наконец глушитель встал на место. Теперь револьвер превратился в утяжеленное орудие, баланс сместился вперед. Бугров взвесил его в руке, привыкая к новому центру тяжести.

Прибор был несовершенным. Резиновые прокладки внутри, которые гасили звук, на таком морозе дубели, теряли эластичность. После второго, максимум третьего выстрела их эффективность падала. Плюс наледь на сетчатых перегородках. Первый выстрел будет максимально тихим — свинцовый хлопок, как называли его инструкторы. Второй — громче. Третий — уже почти как обычный, но с искаженным тембром. Значит, нужно уложиться в один. В двух есть необходимость только при промахе или если цель не падает.

Он вложил револьвер обратно в кобуру, но не застегнул. Проверил, легко ли вынимается. Рукавица мешала. Он снял правую варежку, сунул ее за пояс, под бушлат. Холод обжег обнаженные пальцы мгновенно. Он вложил кисть в кобуру, обхватил рукоять. Деревянные щечки были ледяными. Указательный палец лег на спуск. Чувствительность уже притуплялась. Он сунул