За час до взрыва - Александр Александрович Тамоников

Дежурный по части, тот же молоденький лейтенант, провел их через двор в другое, длинное одноэтажное кирпичное здание, бывшую немецкую школу или приют. Внутри пахло махоркой, вареной капустой и мокрым сукном. Он открыл дверь в небольшую, вытянутую комнату с шестью железными, покрашенными зеленой краской койками, тумбочками между ними и круглой печкой в углу, которая, к счастью, слабо тлела, отдавая скупое тепло.

– Ваша комната. Умывальник и уборная в конце коридора, справа. Горячей воды нет. Завтрак в столовой с семи до семи тридцати. Подъем в шесть.

Он кивнул и ушел, его шаги затихли в коридоре. Они остались вчетвером в тишине. Комната была пуста, кроме них, в ней никого не было. Видимо, выделили отдельную. Воздух был спертый, холодный.

Громов первым скинул с плеч шинель, бросил ее на ближайшую койку, тяжело сел и начал стаскивать сапоги. Это было похоже на битву – кожа прилипла к портянкам, ноги опухли.

– Ох, мать родная… Кажись, я сейчас помру, – простонал он, наконец освободив одну ногу. – Ноги будто не мои.

Егоров молча, методично последовал его примеру. Он был молчалив, как всегда. Смирнова, отвернувшись к стене, сняла пилотку, провела рукой по коротко стриженным, жестким, как щетина, волосам. Ее лицо в тусклом свете единственной лампочки под потолком выглядело усталым. Она села на свою койку, сняла сапоги, задумчиво помассировала пальцы ног.

Уваров сел на свою койку у единственного окна, затянутого черной бумагой. Он расстегнул ворот гимнастерки, почувствовав, как тугой, пропитанный потом воротник отпускает горло. Достал пустую кобуру от ТТ, положил ее на тумбочку вместе с компасом и часами. Потом медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, стал снимать сапоги. Это была пытка. Когда второй сапог с глухим, тяжелым стуком упал на пол, он почувствовал, как все его тело одновременно онемело и будто налилось жидким свинцом. Он лег на жесткий тюфяк, набитый, судя по запаху, прелой соломой и стружкой. Накинул на ноги шинель. Глаза сами закрылись. Веки были как свинцовые шторы.

Но сон, коварный и желанный, не шел. За закрытыми веками с бешеной скоростью, как кадры дурного кино, проносились картины последних дней: оглушительный взрыв на шлюзе, клубящаяся вода, перекошенное лицо Циммера в свете фонаря… Он заставил себя открыть глаза. В комнате царила тишина, нарушаемая только прерывистым храпом Громова, уже погрузившегося в сон. Егоров ворочался на соседней койке, пытаясь устроиться поудобнее. Смирнова сидела на своей, склонившись, и при свете того же фонарика что-то быстро, почти лихорадочно писала в блокноте. Ее лицо было сосредоточенно, брови сведены.

– Волна, – тихо, но четко позвал Уваров. Звук собственного голоса в тишине показался ему чужим.

Она вздрогнула, подняла голову, ее глаза встретились с его взглядом.

– Товарищ майор?

– Отдыхай. Завтра писать будешь. Все рапорты – завтра.

– Да я… я просто хочу зафиксировать частотные аномалии от акустических приманок и параметры помех, пока не забылись. Для полного отчета. Это важно. – Ее голос звучал ровно, профессионально, но в нем слышалось упрямство ученого, не желающего терять ценные данные.

– Завтра, – повторил Уваров, и в его голосе прозвучала не приказная интонация, а усталая, товарищеская настойчивость. – Все завтра. Свет мешает спать другим. И себе ты мешаешь.

Она посмотрела на него, потом перевела взгляд на храпящего Громова, на ворочающегося Егорова. Что-то дрогнуло в ее строгом, сосредоточенном лице. Она молча кивнула, закрыла блокнот, сунула его и карандаш под тумбочку, щелкнула выключателем фонаря. Потом встала, потушила и верхнюю лампочку, дернув за веревочку. Комната погрузилась в почти абсолютную тьму, нарушаемую только узкой желтой полоской света из-под неплотно прикрытой двери и редкими, далекими всполохами прожекторов или разрывов на горизонте, отбрасывающими на стену мигающие, призрачные тени.

Уваров лег на спину, уставившись в потолок, который тонул во мраке. Он лежал и слушал тишину. Не ту звенящую, натянутую как струна тишину перед атакой или в засаде, а простую, бытовую, грубую тишину ночного помещения, где спят уставшие люди. Храп Громова, переходящий в свист. Ровное, неглубокое дыхание Егорова. Смутный, успокаивающий шорох, когда Смирнова наконец устроилась под одеялом, натянув его на уши. Где-то далеко, во дворе, проскрежетал, фыркнул и заглох запускаемый двигатель грузовика. За стеной кто-то прошел тяжелыми шагами. Это был мир. Их мир. Мир за линией фронта, мир штабов, казарм, ремонтных мастерских и госпиталей. Мир, который они только что, ценой крови и невероятного напряжения, спасли от внезапного, коварного затопления, хаоса и тысяч смертей в ледяной воде. Спасли не громкой атакой, а тихой, грязной, умной работой.

Он думал об Акулове. «Врачи борются. Шансы выжить есть». Значит, не все потеряно. Значит, завтра можно будет спросить дежурного, узнать номер палаты… Завтра. Слово «завтра» казалось теперь не угрозой нового задания, а обещанием. Простым, человеческим завтра, где можно будет выспаться, поесть горячего, написать рапорт.

Последней мыслью перед тем, как он наконец провалился в темную, бездонную, без сновидений пучину сна было: «Директива сдана. Задание выполнено. Группа жива. Один тяжело раненн, но жив. Все. Точка».

Где-то на уцелевшей городской церкви пробили куранты. Глухой, тяжелый бой. Двенадцать ударов. Полночь. Наступал новый день. Третий день с начала операции. День, в котором не нужно было никуда спешить, никого преследовать, ничего взрывать и ни от кого отбиваться. Только спать. Просто спать.

Эпилог

Утро пришло не светом, а звуком. Не разрывами снарядов и не ревом двигателей, а мерным, неумолимым стуком дверного молотка в коридоре казармы и отрывистым голосом дежурного:

– Подъем! Шесть ноль-ноль!

Уваров открыл глаза. Он лежал на спине, не двигаясь, несколько секунд, пытаясь понять, где он и что этот звук значит. Потом сознание, заточенное годами службы, щелкнуло, как затвор пистолета. Инстербург. Казарма управления. Операция завершена. Можно спать. Но подъем есть подъем.

Он сел на койке. Тело отозвалось тупой, разлитой по всем мышцам болью, как после сильнейшего удара. Каждый сустав, каждый мускул напоминали о себе. Он посмотрел на часы, лежавшие на тумбочке: ровно шесть. Он проспал чуть больше пяти часов. Мозг, однако, работал с непривычной ясностью человека, которому больше не нужно держать в голове сложную оперативную схему, расчеты времени и вероятные действия врага.

В комнате уже шевелились. Громов, сидя на соседней койке, смотрел на свои заскорузлые, в мозолях и ссадинах руки, словно впервые их видел. Он медленно, с трудом сгибал и разгибал пальцы.

Егоров стоял у умывальника в углу, наливая в жестяную миску ледяную воду из крана. Звук падающей воды был громким в тишине.

Смирнова уже была одета. Она