За час до взрыва - Александр Александрович Тамоников

Города, заводы, дороги. Границы укреплять. Диверсантов и шпионов ловить – их меньше не станет, просто методы изменятся, станут тоньше. Для таких, как мы, как ты, работы хватит. На земле, под водой, в эфире. Война кончится, а необходимость в специалистах, умеющих действовать в тишине и темноте, останется.

Он встал, взял свой планшет. Пора было уходить. Лейтенант нуждался в покое больше, чем в разговорах.

– А сейчас тебе нужно одно: отдыхать, набираться сил. Я зайду еще, когда будет возможность. Если что нужно – передашь через дежурную сестру. Ее зовут Анна Васильевна, она, кажется, строгая, но справедливая. Можешь на нее положиться.

– Понял, товарищ майор.

– Выздоравливай, лейтенант. Приказ.

Уваров повернулся и вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь. Он оставил Акулова наедине с его болью, слабостью, тихим гулом палаты и мерным тиканьем часов на стене. В коридоре он снова столкнулся с дежурной сестрой, Анной Васильевной. Она что-то записывала в журнал.

– Как он, на ваш профессиональный взгляд? – спросил Уваров ее прямо, без предисловий.

Она подняла на него взгляд, оценивающе. Видимо, решила, что этот майор не из тех, кому нужно смягчать правду.

– Крепкий парень, – ответила она сухо, но в ее голосе прозвучала твердая уверенность. – Выжил после такой травмы, без немедленной квалифицированной помощи, да еще и с потерей крови, – это уже чудо. Но молодость и спортивная, я вижу, закалка – его главные союзники. Если не будет послеоперационных осложнений – пневмонии, эмпиемы плевры, сепсиса, – через две недели начнем поднимать, через месяц – выпишем на долечивание в тыловой госпиталь. Но до полноценной службы, особенно такой… специфической, – она кивнула в сторону его петлиц Смерша, – не меньше трех-четырех месяцев. И то плечо останется слабым местом. Нырять на большие глубины – уже вряд ли.

– Спасибо за честность, Анна Васильевна.

– Не за что. Выполняю работу.

Уваров вышел из здания, снова оказавшись в госпитальном сквере. Он сел на скамейку, достал портсигар, снова скрутил цигарку. Прикурил от трофейной немецкой зажигалки, которая тоже была взята у кого-то из диверсантов. Дым, едкий и горький, был приятен. Он курил, наблюдая за раненными. Вот те двое на костылях закончили спор и теперь молча сидели, уставившись в одну точку. Слепой лейтенант с поводырем уже ушли. Санитар укатил коляску с офицером обратно в здание. Наступила тишина, нарушаемая лишь редкими выстрелами где-то на полигоне за городом и криком ворон на крыше. Это был тыл войны во всей его пронзительной, беспощадной простоте. Место, где зализывали раны, собирали по кусочкам разбитые тела и души, чтобы потом, возможно, снова отправить на фронт или вернуть в гражданскую жизнь, которую многие уже не помнили.

Он думал об Акулове. О его страхе не нырять. Это был правильный, профессиональный страх. Не страх смерти, а страх несостоятельности, потери навыка, превращения из инструмента в проблему. На таких людях, на таком отношении к делу и держалась армия. Не на громких лозунгах и политических сводках, а вот на этой тихой, упрямой привязке к профессии, к мастерству. «Просто сделал работу». В этой короткой, скупой фразе, вырванной у него болью, была вся суть советского человека. В этом была та самая «технология Победы», которую не измерить орденами и не описать в газетах.

Он потушил окурок о подошву сапога, встал и медленно пошел обратно в управление. Обратная дорога казалась короче. Город теперь был полностью ожившим. По центральной улице уже двигался поток машин: грузовики ГАЗ-АА и ЗИС‐5, несколько «Студебекеров» с высокими бортами, редкие легковушки – в основном трофейные «Опели» и «Мерседесы» с советскими номерами. На перекрестке девушка-регулировщица, в ватнике, юбке из сукна и ушанке, с полосатым жезлом в руке, ловко управляла этим хаотичным движением. Ее лицо было серьезным, сосредоточенным, она отдавала команды четко, почти по-мужски.

В одном из полуразрушенных домов, откуда еще вчера торчали обгорелые балки, сегодня уже дымила труба полевой пекарни. Оттуда валил густой, невероятно вкусный запах свежего хлеба. У входа стояла очередь – в основном гражданские, женщины и старики, с сумками и тряпичными мешочками. Жизнь, грубая, настойчивая и прагматичная, пробивалась сквозь разруху и смерть, как трава сквозь асфальт. Война еще гремела за горизонтом, но здесь, в ее тылу, уже начинался трудный, медленный процесс возвращения к чему-то, что когда-то называлось миром.

Он вернулся в казарму без пятнадцати одиннадцать. Громов, Егоров и Смирнова были уже готовы. Они сидели на своих койках, перед ними на тумбочках или на коленях лежали разлинованные листы бумаги, исписанные убористым, аккуратным почерком. Снаряжение – ремни, подсумки, фляги, ножны – было вычищено до блеска и аккуратно разложено для последней проверки. В комнате пахло махоркой, гуталином, металлической смазкой и какой-то едкой химией – видимо, Смирнова чистила контакты от разобранного блока гидроакустического комплекса «Штиль».

– По порядку, – сказал Уваров, садясь на свою койку и снимая пилотку. – Что по рапортам? Какие вопросы, нестыковки?

Они доложили четко, по-деловому, как и всегда. Громов, водя толстым, негнущимся пальцем по своим каракулям, описывал бои у шлюза, свои действия с противотанковым ружьем ПТРД, точное количество выстрелов, детали обнаруженной системы минирования внешнего контура. Егоров тихо и методично излагал ход снайперской дуэли с немцами из катера, оборону периметра у насосной станции, детали пленения экипажа. Смирнова с холодной, почти машинной точностью докладывала о технических параметрах работы гидроакустики, частотах акустических помех от станции ПАС‐41, спектральных характеристиках ложных целей-приманок, своих предложениях по усовершенствованию аппаратуры для фильтрации подобных шумов. У каждого были уточнения, нестыковки во времени, которые нужно было согласовать, чтобы общая картина в итоговом отчете управления была цельной, не вызывающей вопросов у проверяющих из Москвы.

Уваров слушал, задавал короткие, уточняющие вопросы, иногда диктовал общие формулировки, которые должны были связать разрозненные эпизоды в единое, логичное повествование об операции. Это была рутинная, кропотливая, но абсолютно необходимая работа. Каждый эпизод, каждый выстрел, каждое принятое решение должны были быть зафиксированы, объяснены, вписаны в строгую логику устава и оперативной необходимости. Это была обратная, невидимая сторона подвига – бюрократия отчета, без которой не существовало вменяемой, управляемой армии. Бумага, как и винтовка, была оружием, и с ней тоже нужно было уметь обращаться.

Работа заняла около часа. Когда основные тезисы были согласованы, черновики исправлены, Уваров откинулся на спинку койки, почувствовав знакомую усталость, но теперь – усталость от умственной, а не физической работы.

– Хорошо. Чистовые варианты, аккуратно, без помарок – к шестнадцати ноль-ноль. Сдаем лично полковнику Малинину. После этого, вероятно, будет краткий разбор и формальное закрытие дела. Затем – ожидание нового назначения. Пока отдыхаем, но будьте готовы к любому варианту развития событий. Фронт катится на