За час до взрыва - Александр Александрович Тамоников

– А Тритон как? – спросила Смирнова, впервые за все утро полностью оторвавшись от своих бумаг и подняв на Уварова глаза. В ее обычно холодном, сосредоточенном взгляде читалась искренняя озабоченность.

– Жив. Оперирован профессором Виноградовым. Состояние тяжелое, но стабильное. Врачи дают хороший прогноз, если не будет осложнений. Через месяц, может, уже встанет на ноги. Но о возвращении в строй, особенно в наш, речи не идет минимум три-четыре месяца.

– Слава богу, – тихо, почти неслышно, выдохнул Громов, и Уваров сделал вид, что не расслышал этих слов – маленького, суеверного отступления от сухого уставного языка в сторону простой, иррациональной человеческой радости и надежды.

– Свободны до шестнадцати, – повторил Уваров, вставая. – Приведите в окончательный порядок личные вещи, подготовьте все к возможной отправке. Я пойду сдавать предварительные материалы в отдел делопроизводства.

Все остальное время до вечера прошло в коридорной, размеренной рутине штабного работника. Он занес бумаги в отдел делопроизводства на третьем этаже, получил расписку от сержанта с вечными чернильными пятнами на пальцах, зашел в столовую на обед (были суп из концентрата и тушенка с гречневой кашей), снова прошелся до госпиталя (Акулов крепко спал под действием обезболивающего, и он не стал его будить), вернулся, проверил, как идет чистка и смазка разобранного ППШ у Громова, просмотрел окончательные технические выкладки Смирновой, которые она вывела уже на чистовик с идеальной четкостью чертежника. День тянулся непривычно медленно, без спешки, без выбросов адреналина, без необходимости каждую секунду анализировать угрозы. Это была странная, почти неприличная в условиях войны роскошь – иметь время. Время, которое можно было потратить на простые, бытовые действия: почистить сапоги, постирать портянки, просто посидеть молча.

В шестнадцать ноль-ноль они строем, в чистом, приведенном в порядок обмундировании, вошли в кабинет Малинина. Полковник выглядел несколько отдохнувшим, хотя глубокие тени под глазами никуда не делись и лишь слегка смягчились. Он принял у них рапорты, бегло, но очень внимательно просмотрел каждый, задал несколько уточняющих вопросов – не по содержанию, а по оформлению, по соответствию формы.

– Довольно подробно и грамотно. Техническая часть у сержанта Смирновой особенно ценна, – отметил он, откладывая последний лист бумаги и снимая очки. – Это ляжет в основу специальной методички по противодействию акустическим диверсиям и маскировочным средствам. Молодцы. На этом операция «Янтарный рубеж» официально завершена. Ваши действия получили высокую оценку командования. Соответствующие представления к государственным наградам уже оформлены моим отделом и с очередной шифровкой уйдут в Москву. Что касается дальнейшего распределения… – Он посмотрел на Уварова, затем обвел взглядом остальных. – Ваша группа как временное оперативное формирование расформировывается. Лейтенант Акулов – на длительном излечении. Старшина Громов и сержант Егоров завтра, к девяти ноль-ноль, получают предписание о направлении в распоряжение командира 12-го отдельного штурмового инженерно-саперного батальона 3-го Белорусского фронта. Их уникальный опыт по обезвреживанию сложных инженерно-взрывных устройств в полевых и гидротехнических условиях там крайне необходим для продвижения наших войск вглубь Германии, особенно при штурме укрепрайонов.

Громов и Егоров переглянулись, кивнули почти синхронно. Это была логичная, ожидаемая ротация. Саперы всегда были на острие событий.

– Сержант Смирнова, – Малинин перевел свой тяжелый, пронизывающий взгляд на нее, – откомандировывается в Москву, в Центральный научно-исследовательский институт связи и специальной техники НКВД СССР. Ее полевые материалы, расчеты и предложения по модернизации гидроакустических средств разведки и противодиверсионной защиты требуют углубленного изучения, апробации и внедрения на уровне центрального аппарата. Самолет за ней – послезавтра.

Смирнова молча выслушала, ее лицо оставалось непроницаемым, лишь уголки губ чуть дрогнули. Фронт, полевая работа в маленькой группе – это была ее стихия. Москва, институт, чистая наука и лаборатории – это была другая вселенная, к которой она, вероятно, была готова лишь теоретически.

– Майор Уваров, – наконец Малинин посмотрел на него, – вы остаетесь в моем непосредственном распоряжении здесь, в управлении. Через два дня ожидается прибытие особой инспекторской группы из ГУКР «Смерш» во главе с генерал-майором Кравченко. Им понадобятся ваши детальные, устные и письменные консультации по всей операции «Янтарный рубеж», а также по тактике и методам работы абверовских диверсионных школ на примере Циммера и его людей. Вы будете прикомандированы к ним в качестве основного эксперта на все время их работы здесь. Вопросы есть?

Вопросов не было. Все было логично, разумно, по-армейски прямолинейно. Группа, блестяще выполнившая одну уникальную, сверхсрочную задачу, распадалась, а ее члены направлялись туда, где их уникальные, отточенные в огне навыки принесут максимальную пользу в новых условиях. Никакой сентиментальности, никаких длинных прощаний. Только холодный, железный расчет эффективности – единственное, что и вело к Победе.

– Тогда все. Завтра в восемь утра – общее построение на плацу, объявление приказов о переводе, получение новых документов и предписаний. Сегодня – ваш последний вечер в этом составе. Используйте его по назначению. Свободны.

Выйдя из кабинета, они молча спустились по лестнице вниз, в вестибюль. Вечер уже полностью вступил в свои права, за окнами сгустились синие сумерки. Где-то в столовой, наверное, шел ужин, но никому не хотелось есть. Они вышли во двор. Воздух стал еще холоднее, с востока потянул промозглый ветер, неся с собой запах далекого пожара.

– Ну что, – первым нарушив тишину, хрипло произнес Громов, останавливаясь посреди вымощенного брусчаткой двора и закуривая самокрутку. – Значит, так. Разъезжаемся.

– Так, – коротко подтвердил Егоров, стоя рядом, руки в карманах шинели.

– Институт связи в Москве… – задумчиво, глядя куда-то поверх крыш, произнесла Смирнова. – Интересно, какое у них там оборудование. Наверное, новейшее.

– Лучшее, что есть в Союзе, – сказал Уваров, так же доставая портсигар. – Ты свою полевую работу здесь отработала сполна. Теперь нужно, чтобы твои наработки, Волна, стали достоянием всех наших спецслужб. Чтобы следующие оперативные группы, следующие Волны, были еще эффективнее, еще зрячее. Это не менее важно, чем подрыв шлюза.

Она кивнула, но в ее обычно ясных, холодных глазах читалась легкая, едва уловимая растерянность, как у солдата, которого неожиданно перевели из окопа в штаб.

– Командир, – обратился к Уварову Громов, затягиваясь так, что его лицо скрылось в облаке дыма. – Разрешите сегодня… скромно так, отметить? Как положено, по-фронтовому? Без перебора, понимаю, но… чтобы достойно. За операцию. За Тритона. За то, что живы.

– Отметите, – разрешил Уваров, свернув свою цигарку. – Только в пределах казармы. И чтобы завтра в восемь на построении были как стеклышко. Никаких последствий.

– Так точно! Будем как штык!

Уваров видел, что им нужно побыть вместе, без него, старшего, без майорских петлиц. Чтобы сказать то, что не говорят при командире. Чтобы вспомнить детали, которые не войдут в рапорты.