За час до взрыва - Александр Александрович Тамоников

Ориентация. Его мозг, даже в режиме относительного покоя, продолжал работать по отработанной схеме. Он видел не просто разрушенный город, а оперативную среду. Вот переулок между двумя гаражами – хорошее место для засады или устройства тайника, требует проверки. Вот высокая водонапорная башня – идеальная позиция для снайпера или наблюдателя, наверняка уже занята нашими. Вот группа подростков-немцев, копошащихся в развалинах в поисках чего-то съедобного или ценного – потенциальные информаторы или посыльные для оставшихся в подполье вражеских агентов.

Его обогнала, звеня пустыми бидонами, повозка, запряженная усталой лошадью. На облучке сидел пожилой немец в кепке, рядом – девушка в платке. Они везли, судя по всему, молоко для какого-то советского учреждения. Патруль из двух бойцов с автоматами ППШ остановил их, проверил документы, заглянул под брезент. Все чинно, без грубости, но и без сантиментов. Порядок. Жестокий, спартанский, но порядок.

Чем ближе к восточной окраине, тем чаще встречались следы недавних уличных боев. Стены домов были испещрены следами от пуль разного калибра – от пистолетных до крупнокалиберных пулеметных. На мостовой, рядом с свежезалатанными заплатками из брусчатки, виднелись темные, неотмытые пятна – ржавые следы крови. В одном из дворов, за низким забором, Уваров увидел груду немецкого военного снаряжения, собранного, видимо, для утилизации: каски, противогазы, разорванные шинели, пустые патронные ящики. Стоял тяжелый запах ржавого металла, гниющей кожи и чего-то химического – может, остатков дымовых шашек.

Он прошел мимо полуразрушенного завода. Высокие кирпичные трубы, одна из которых была сломана пополам. Через проломы в стене цехов виднелось искореженное оборудование: станки, прессы, конвейерные ленты. Все это было мертво, покрыто пылью и птичьим пометом. Но у проходной уже дежурил часовой, а из уцелевшего административного корпуса выходили и заходили люди в штатском, но с военной выправкой – вероятно, трофейные команды или специалисты по промышленности. Война катилась дальше, а за ней сразу же шли другие службы, начинавшие считать, оценивать, изымать, налаживать.

Наконец впереди показалось массивное трехэтажное здание из красного кирпича, с высокой черепичной крышей – бывшая немецкая клиника, теперь хирургический госпиталь НКВД. Окна первого этажа были частично заложены мешками с песком. На крыше, на специально сооруженном помосте, виднелось зенитное орудие – 61-К образца 1938 года, ствол которого был направлен в небо. Рядом с ним копошились две фигурки в шинелях. Пулеметное гнездо у входа – «максим» на треноге под брезентом. Подступы к зданию простреливались начисто, периметр охранялся. Это был не просто госпиталь, а укрепленный пункт в прифронтовом городе.

Перед входом раскинулся ухоженный, по-немецки аккуратный сквер, теперь превращенный в место для прогулок выздоравливающих раненных. Дорожки были посыпаны мелким гравием, стояли чугунные, покрашенные в зеленый цвет скамейки. Несколько человек в синих больничных халатах, поверх которых были накинуты телогрейки или шинели, прохаживались там или сидели, подставив лица слабому, но уже по-весеннему яркому солнцу. Один, с перевязанной головой и пустым рукавом, задумчиво смотрел на голые ветви липы. Двое других, оба на костылях, с ампутированными ногами, о чем-то оживленно спорили, жестикулируя. Еще один, совсем молодой, почти мальчик, с лицом, затянутым стягивающими шрамами, пытался читать газету «Красная звезда», но взгляд его был пустым и неуловимым. Возле куста сирени, на котором уже набухли почки, санитар в белом халате катал в коляске бледного офицера с забинтованной грудью. Была странная, почти нереальная тишина, нарушаемая лишь далеким грохотом с востока, редкими голосами и скрипом гравия под ногами. Это была картина тихого противостояния смерти, происходящего уже после схватки, в тылу.

Уваров на мгновение остановился наблюдая. Его глаза, привыкшие к динамике боя и напряженной оперативной работе, с трудом воспринимали эту статичную, выверенную до мелочей картину покоя. Каждый из этих людей прошел через свой ад, заплатил свою цену. И теперь они были здесь, на этой скамейке, под этим небом, среди чужих, но уже ставших привычными стен. Он сделал глубокий вдох и направился к парадному входу.

Вошел в здание. Резкий, знакомый запах ударил в нос: карболка, эфир, йод, вареная картошка, влажная штукатурка и под всем этим – сладковатый, тошнотворный запах гниющей плоти и гноя, который не могла перебить никакая дезинфекция. Длинный, выложенный кафелем коридор, слабо освещенный тусклыми лампами под синими абажурами – светомаскировка. По коридору сновали санитары с носилками и тазами, медсестры в белых, уже не идеально чистых халатах, спешили врачи с озабоченными лицами. Раздавались сдержанные стоны из-за дверей, металлический лязг инструментов на подносе, приглушенные команды, плач. Госпиталь жил своей напряженной, многослойной жизнью, где каждый шаг, каждый звук были связаны с болью, страхом и надеждой на выздоровление.

У стойки дежурной сестры, пожилой женщины с усталым, но строгим, как у классной дамы, лицом и аккуратной сединой в волосах, собранных в тугой узел, он предъявил удостоверение и спросил о лейтенанте Акулове. Сестра, не меняя выражения лица, взяла документ, внимательно изучила фотографию, текст, печати. Ее пальцы, испачканные фиолетовыми чернилами от штампов, были тонкими и нервными.

– Из оперативной группы? – уточнила она, поднимая на него взгляд. Глаза у нее были светло-серые, очень умные и безжалостно усталые.

– Так точно.

– Палата № 8, второй этаж, правое крыло. Операция прошла вчера, ближе к полуночи. Состояние тяжелое, но стабильное. Температуры нет. В сознании. Разговаривать можно, но недолго и не волновать. Он еще очень слаб, потерял много крови.

– Кто оперировал?

– Профессор Виноградов, ведущий торакальный хирург, специально прилетел из Москвы на санитарном «Дугласе». – В голосе сестры прозвучала нотка профессиональной гордости. – Сказал, что пуля прошла насквозь, раздробила плечо. Сделали резекцию, убрали осколки кости, дренировали. Теперь главное – избежать послеоперационной пневмонии и сепсиса. Антибиотиков не жалеем, пенициллин.

– Спасибо.

– Проходите. Только тихо. В палате еще один, спит.

Уваров кивнул, поднялся по широкой каменной лестнице с массивными дубовыми перилами на второй этаж. Здесь было тише. Он нашел палату № 8. Дверь была приоткрыта. Он постучал костяшками пальцев, выждал секунду и вошел.

Палата была просторной, светлой, с высокими окнами. Четыре койки. Две у дальней стены – пустые, матрасы свернуты. На третьей, слева от входа, спал, повернувшись лицом к стене и накрывшись с головой одеялом, пожилой майор с забинтованной головой. На четвертой, у окна, лежал Акулов.

Он был бледен как бумага. Глаза закрыты, длинные темные ресницы отбрасывали тени на впалые щеки. Дыхание поверхностное, но ровное, с легким, едва слышным присвистом. На его обнаженной до пояса груди и плече виднелся сложный, туго наложенный бандаж из белых марлевых бинтов, под которым угадывались очертания дренажных резиновых трубок, выходящих в стеклянные сосуды на полу. Одна рука, не поврежденная, лежала поверх одеяла, тонкая, с четкими