За час до взрыва - Александр Александрович Тамоников

Он подошел к БА‐64. Циммер сидел в полутьме отсека, прислонившись к ящику, глаза закрыты. Дышал ровно. Смирнова села рядом с ним. Егоров уже, устроившись за рулем, запустил двигатель. Ровное урчание мотора звучало как музыка. Громов занял место за рулем грузовика, положив рядом ППШ.

Уваров сел на свое место. Дверца захлопнулась с глухим, бронированным стуком. Он вытер ладонью пот и копоть со лба. Его взгляд упал на кожаную крышку планшета, который Смирнова положила между сиденьями. На ней, возле сломанного замка, виднелось темное, липкое пятно. Запекшаяся кровь Циммера.

– Поехали, Егоров, – сказал Уваров, глядя вперед на дорогу, ведущую в Инстербург. – Время «Корморана» вышло.

Броневик и грузовик плавно тронулись с места, развернулись и понеслись на запад, оставляя позади серые громады шлюзов, утихшую воду в заливе и долгий, смертельный марафон операции «Янтарный рубеж».

Глава 21

Броневик вгрызался в сумерки, словно стальной крот в мягкую, сырую плоть земли. За ним неизменно следовал грузовик с Громовым. Дорога из прибрежных низин вглубь материка была плохой – грязь, перемешанная со щебнем, свежие заплатки из колотого булыжника, обшитые досками мостки над размытыми промоинами. Егоров вел машину с автоматической, почти медитативной сосредоточенностью. Его руки в потертых кожаных перчатках, липких от пота и машинного масла, жили своей жизнью: легкий доворот руля вправо, чтобы избежать глубокой колеи, короткий разгон перед подъемом, плавное торможение перед слепым поворотом. Угадывались контуры уходящей вдаль полосы, обсаженной голыми, щербатыми от шрапнели и пуль тополями. Их изуродованные силуэты на фоне багрово-серого неба казались немыми стражами этого опустошенного края. За броневиком не отставая ехал грузовик, управляемый Громовым.

Уваров, сидевший рядом, не спал. Его тело, затекшее и избитое, сотрясаемое каждой кочкой, требовало покоя, но мозг продолжал настойчиво, как заевшая пластинка, прокручивать события последних сорока часов. Картины всплывали отрывисто, без звука, в гиперреалистичных деталях: кабинет Малинина, запах свежей типографской краски от Директивы Ставки и едкий аромат махорочного дыма; ледяная колючая вода залива в разбитом иллюминаторе шлема «Дрэгера» и привкус страха; лицо адмирала Крылова, искаженное высокомерием и слепым непониманием, – бюрократия как неприступный дзот; оглушительная тишина после взрыва и медленно оседающая бетонная пыль; бледное, восковое, искаженное болью и усилиями лицо Акулова, выбирающегося из люка… И финальный кадр – интеллигентное, сдавленное физической болью лицо не сломленного духом Циммера. Взгляд, в котором читалась ненависть, досада и, что самое опасное, странное, неподдельное уважение. Достойный враг. Но побежденный. В этом была холодная, оперативная справедливость.

Сзади доносилось тяжелое, прерывистое дыхание. Смирнова сидела рядом, прижавшись к холодной стенке. В слабом мерцающем свете, проникавшем сквозь бронированные смотровые щели, она сверяла какие-то записи в потрепанном, заляпанном илом блокноте. Свет от карманного фонарика был прикрыт ладонью, образуя желтый, дрожащий круг на бумаге. Ее лицо в этом свете казалось хрупким, почти детским, но губы были плотно сжаты, а брови сведены в тонкую, сосредоточенную складку. Она что-то вычисляла, чертила схемы, фиксировала. Даже сейчас, на краю физического истощения, ее разум работал в привычном, техническом режиме. Циммер сидел в противоположном углу, спиной к ним. Он не шевелился, не пытался общаться. Дыхание у него было ровным, слишком ровным для спящего человека. Он просто существовал, сберегая остатки сил, наблюдая внутренним взором за крахом своего сложного, безупречного с инженерной точки зрения плана. В машине пахло потом, оружейной смазкой, бензином, влажной шинелью и едва уловимым сладковатым запахом крови от его перевязанной руки.

Время текло, измеряемое ровным, глухим рокотом двигателя ГАЗ-ММ, покачиванием рессорной подвески и редкими, жесткими ударами колес об особенно крупные камни. Сумерки сгустились в настоящую весеннюю, промозглую ночь. Небо закрыли низкие, свинцовые тучи, поглотив последние отсветы заката. Темнота за окном стала абсолютной, если не считать узкого желтого клина фар, выхватывавшего из тьмы куски разбитой дороги, обрывки колючей проволоки, сгоревший остов грузовика. Внезапно вдали, прямо по курсу, забрезжил неяркий, рассеянный свет. Не отблески пожаров и не вспышки орудий, а ровное, тусклое, желтое электрическое освещение в редких окнах. Прифронтовой город. Инстербург.

– Приближаемся к первому посту, товарищ майор, – хрипло, впервые за несколько часов нарушив гнетущую тишину, произнес Егоров. – Он откашлялся, проглотив комок пыли. – Через пять-семь минут. Включить фары полностью?

– Нет, – отозвался Уваров, голос его звучал глухо, как из пустой бочки. – Как есть. И будь готов к подробной проверке. Мы выглядим как банда дезертиров на трофейной технике.

Он потянулся, заставив скрипеть каждое сухожилие, и достал из внутреннего кармана гимнастерки свой главный документ – потрепанную, заляпанную грязью, потом и чем-то бурым Директиву Ставки Верховного главнокомандования № 087/СВ. Он разгладил ее на колене, пытаясь придать хоть какой-то вид официальной бумаге. Бумага была его щитом и мечом, алтарем и распятием. Скоро она вернется в сейф Малинина, а он… Он отчитается о проделанной работе, подпишет кипу бумаг и, если повезет, провалится в сон без сновидений часов на шесть. Идея казалась почти неприличной в своей роскоши.

Машины замедлили ход, двигатели затарахтели на низких оборотах. В свете фар, все еще приглушенных синими крышками, вырисовался укрепленный пост: шлагбаум из толстого бруса, два бревенчатых дзота с амбразурами по бокам дороги, наскоро отлитая из бетона огневая точка с амбразурой для станкового пулемета ДП. И фигуры. Несколько силуэтов в шинелях и касках СШ‐40, с характерными, узнаваемыми с любого расстояния силуэтами ППШ на ремнях. Патруль войск НКВД по охране тыла. Один из бойцов, младший сержант с усталым, обветренным лицом, с автоматом наперевес, вышел на дорогу, поднял руку с фонарем, луч которого ударил прямо в лобовое стекло.

– Стой! Проверка документов и груза! – Голос был молодой, но жесткий, отчеканенный сотней таких же ночных проверок.

Егоров плавно остановил машину, выключил зажигание. Резкая тишина, наступившая после рева мотора, оглушила. Уваров открыл дверцу, кожаный ремешок скрипнул, и спустился на землю. Ноги, затекшие и онемевшие, подкосились, он едва не пошатнулся, ухватившись за горячий капот. Холодный ночной воздух, плотный, насыщенный запахами дыма, болотной сырости и далекого, но оттого не менее отчетливого смрада разложения, ударил в лицо, прогоняя остатки дремоты. Он сделал глубокий вдох, выпрямился.

– Ваши документы, товарищ… – сержант, увидев майорские петлицы, инстинктивно выпрямился, но автомат, дуло которого смотрело в землю у ног Уварова, не опустил. Процедура есть процедура. Война научила: звание может быть и липовым.

Уваров молча протянул ему оба документа: свою книжку сотрудника Главного управления контрразведки «Смерш» и ту самую Директиву. Сержант взял бумаги, бережно, как святыню, поднес к свету своего фонаря. Его глаза,