За час до взрыва - Александр Александрович Тамоников

сидела на своей койке, аккуратно, с каким-то педантичным вниманием пришивала оторванную пуговицу к гимнастерке. Ее движения были точными, экономичными. На ее лице не было усталости – только спокойная, отрешенная сосредоточенность.

– Всем вставать, – сказал Уваров, и его голос прозвучал хрипло, но властно. – Привести себя в порядок. Чисто выбриться, почистить обмундирование. После завтрака – свободное время до десяти. В десять – ко мне с черновиками рапортов. Понятно?

– Так точно, товарищ майор, – отозвался Громов, поднимаясь.

– Только вот с бритьем проблема, – вздохнул Уваров. – Мыло хозяйственное, а бритва… я свою в броневике оставил, кажется.

– Возьмите мою, – бросил Егоров, указывая подбородком на свою тумбочку. – Лезвия затупились, но побриться можно.

Уваров встал, подошел к умывальнику. Холодная вода, ударив в лицо, смыла последние остатки оцепенения. Он умылся, тщательно выбрился туповатой бритвой, используя крошечный осколок зеркала, висевшего на стене. Отражение в нем было знакомым и чужим одновременно: впалые щеки, резче обозначившиеся скулы, глубокие синеватые тени под глазами, но и странная, внутренняя собранность в самом взгляде. Лицо человека, который прошел через огонь, выполнил задачу и теперь должен был жить с этим.

Он надел чистую, но все еще пропахшую гарью и порохом гимнастерку, пристегнул ремень, поправил пилотку. Обмундирование было потрепанным, но в нем была некая честная, боевая презентабельность.

– Идем на завтрак, – объявил он.

Столовая управления располагалась в том же здании, в полуподвале. Длинный зал с низкими сводчатыми потолками, грубо сколоченные столы и скамьи. Запах – каши, кипяченого молока, дешевого табака и влажного сукна. Народу было немного: несколько групп офицеров и солдат, видимо, тоже только что вернувшихся с заданий или готовящихся к выезду. Разговоры были негромкими, деловыми.

Раздачей занимались две поварихи в белых, но сильно заношенных халатах. Уваров с группой получили свои порции: в алюминиевых мисках – густая перловая каша с тушенкой, кусок черного хлеба и эмалированная кружка с горячим, почти черным чаем, подслащенным крошечной ложкой сахарного песка. Они сели за свободный стол в углу.

Ели молча, сосредоточенно, как и все делали в последние дни. Каша казалась невероятно вкусной – простой, сытной, горячей. Это была еда, а не просто топливо для организма. Громов уплетал за обе щеки, громко чавкая. Егоров ел медленно, тщательно пережевывая каждый кусок. Смирнова отодвинула куски жира к краю миски, но кашу съела дочиста. Уваров чувствовал, как тепло от пищи разливается по телу, согревая изнутри, заполняя пустоту, оставшуюся после выброса адреналина и сверхнапряжения.

Когда с едой было покончено, Уваров допил чай, поставил кружку на стол.

– Свободны до десяти, – повторил он. – Приведите в порядок снаряжение, что осталось. Почистите оружие, если успели получить со склада. Я вернусь к десяти.

– Вы куда, товарищ майор? – спросил Громов, вытирая рот рукавом.

– В госпиталь. Проведать Тритона. Нужно понять, в каком он состоянии, что ему требуется. И доложить ему, что операция закончена.

Громов, понимающе кивнул. В его маленьких, глубоко посаженных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Передавайте привет от Кувалды.

Уваров вышел из здания управления на улицу. Утро было по-весеннему холодным, но воздух, в отличие от прибрежных низин у Фришес-Хафф, не был насыщен соленой влагой. Здесь он был суше, пах дымом, пылью и той особой смесью, которую источает любой прифронтовой город: гарь, запах человеческих тел и лошадиного навоза. Солнце, уже поднявшееся выше крыш, светило ярко, но почти не грело, лишь золотило верхушки уцелевших деревьев, выщербленные осколками стены и остекленевшие пустые глазницы окон.

Он отказался от предложенного служебного «Опеля» и пошел пешком, зная, что госпиталь – в двух километрах к восточной окраине. Ему нужна была эта прогулка. Нужно было физически ощутить дистанцию между местом, где принимались решения, и местом, где за эти решения платили кровью. Он двинулся по улице, которая до войны, вероятно, была оживленной артерией города. Теперь она представляла собой унылую панораму разрухи и наспех налаженной военной жизни.

Справа тянулся длинный ряд трехэтажных домов из темно-красного клинкерного кирпича. Каждый из них нес следы боев: где-то фасад был иссечен пулеметными очередями, оставившими веерные следы, где-то зияла воронка от снаряда среднего калибра, заполненная обломками и грязным снегом. Окна были либо забиты фанерой и досками, либо зияли пустотой, из которой свисали клочья обоев и оборванные провода. На некоторых зданиях виднелись свежие, уже советские, вывески, намалеванные краской на листах кровельного железа: «Штаб 45-й Гв. СД», «Полевая почта № 83415», «Санпропускник». У одного из полуразрушенных подъездов солдаты из хозвзвода разгружали с грузовика ЗИС‐5 ящики с патронами, аккуратно складывая их в подвал под наблюдением офицера с планшетом.

Навстречу Уварову брела, пошатываясь, пожилая немецкая женщина в темном, до пят платье и платке. Она тащила за веревку деревянные саночки, на которых лежали две пустые канистры из-под горючего. Вероятно, шла к водокачке. Лицо у нее было каменным, без выражения, глаза смотрели в землю перед ногами. Она не подняла их, проходя мимо майора, как будто его не существовало. Уваров отметил про себя это отсутствие страха – лишь глухое, выжженное равнодушие побежденных, уже привыкших к оккупации. Чуть дальше у колонки, из которой сочилась вода, стояла очередь: несколько таких же женщин, пара стариков и двое красноармейцев с котелками. Они переговаривались негромко, на ломаном немецком и русском.

Уваров свернул на более широкую улицу, которая, судя по карте в его памяти, вела прямо к госпиталю. Здесь разрушения были масштабнее. Целый квартал напротив чудом уцелевшей кирхи лежал в руинах: груды битого кирпича, торчащие из-под них обгорелые балки, искореженный каркас какого-то промышленного оборудования. Работали трофейные бульдозеры – низкие, широкие «Штайры» с характерными для них силуэтами. Под присмотром саперов они расталкивали завалы, расчищая проезд. В воздухе стояла едкая цементная пыль, смешанная с запахом гари. Мимо, грохоча гусеницами, проползло самоходное орудие СУ‐76. Его расчет, укутанный в шинели, сидел на броне, курил. Механик-водитель высунулся по пояс из люка, крича что-то саперам. Картина была привычной, будничной – война уже откатилась дальше на запад, а здесь шла ее логистическая и инженерная фаза: расчистка, восстановление коммуникаций, организация тыла для следующего рывка.

Он пересек небольшую площадь, посреди которой стоял полуразрушенный памятник – каменный рыцарь с отбитой головой. На его постаменте теперь был наклеен свежий печатный приказ коменданта города на русском и немецком языках о сдаче населением оружия и соблюдении комендантского часа. Рядом, у входа в уцелевшее здание с колоннами (видимо, бывшая ратуша), стоял часовой. Над дверью развевался красный флаг. Из распахнутых окон доносился стук пишущих машинок и гул голосов – работал какой-то штаб.

Уваров шел, автоматически отмечая детали, как всегда на чужой территории. Наблюдение.