Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

— Черт возьми, мы опоздали. — Капитан Мерфи сплюнул горечь, скопившуюся во рту.

Клаусен, гений-математик, очень заинтересовал разведку. Он должен был достаться им, американцам, а не русским, но лежал сейчас где-то под этими обломками. Или все, что от него осталось, лежало там. Обыск местности ничего не дал. Только пепел и головешки. Но когда группа уже собиралась спускаться, сержант О’Брайен, отличавшийся зоркостью горца, заметил движение внизу, у козьей тропы, огибающей скалу.

— Сэр! Там люди. Четверо. В форме…

Четверо мужчин, одетых в мундиры офицеров СС, не пытались бежать. Тем более что один из них был ранен и не мог стоять без посторонней помощи. Один с погонами штандартенфюрера, другой с погонами штурмбаннфюрера, а у двоих не было военных кителей. Только армейские бриджи и сапоги, а выше свитеры, гражданские куртки. Хотя многие немцы выходили на запад одетыми кто во что горазд. Или форма пострадала во время перехода через горы, или не хотели, чтобы в них распознали офицеров СС. И вот четверо офицеров СС без солдат стояли плотной группой, глядя на дым над шале, и даже когда их окликнули и взяли на прицел, не выказали удивления. Только один из них, тот, что был ранен, пошатнулся и присел на камень, прижимая руку к левому плечу, где рукав кителя был пропитан кровью. Другой, шедший с ним рядом, с седым ежиком волос на непокрытой голове, поддерживал его, и было в этом жесте что-то непрофессиональное для эсэсовцев, что-то человеческое, что сразу кольнуло Мерфи.

Их привели к уцелевшей стене сарая, служившей укрытием от ветра, где уже стояли догнавшие группу автомашины. Четверо пленных стояли перед американцами, не выражая ни страха, ни отчаяния. Было на их лицах что-то странное, кроме усталости. Снисхождение? И это у офицеров армии, которая проиграла войну, проиграла страну?

Мерфи говорил по-немецки бегло, с американским акцентом, отчего его слова звучали еще более чужеродно в этой альпийской тишине.

— Итак, господа эсэсовцы. Вы шли на запад. Хороший выбор. Все бегут на запад. Но почему именно здесь? Дым над шале вас заинтересовал?

Сосновский, взявший на себя роль старшего, ведь его звание было выше остальных, ответил ровным усталым голосом человека, который прошел тысячи километров:

— Мы услышали взрыв. Подумали, что прибыли американцы. Мы хотели сдаться. Русские расстреливают эсэсовцев на месте. Мы не хотим умирать.

— Русские расстреливают эсэсовцев, — эхом повторил Мерфи, прищурившись. Он внимательно разглядывал их мундиры. Сидели они ладно и были не слишком чистыми. Не было в немцах той затравленной, звериной усталости, которая бывает у настоящих беглецов из разгромленной армии. Даже раненый не скулил, не просил о помощи, а только молча, с ненавистью к собственной слабости, зажимал рану.

— Вы знаете, кто находился в этом шале? — внезапно спросил О’Брайен, ткнув стволом карабина в сторону догорающих развалин.

— Мы никого не знаем, — так же ровно ответил Буторин, впервые подняв глаза. Взгляд у него был тяжелый, как у медведя, вышедшего из берлоги.

Американцы переглянулись. Интуиция подсказывала офицеру разведки Мерфи: эти четверо знают больше, чем говорят. Слишком спокойны, слишком слаженны. Они не похожи на сломленных войной эсэсовцев. Они похожи на солдат, выполняющих задание. Но легенда была простой и надежной, как камень: бегут от русских. Кто их проверит? И Мерфи решил сменить тактику. Он подошел к раненому Когану, присел на корточки.

— У вас кровь. И нога опухла. Вы далеко не уйдете. Мы, конечно, можем передать вас русским. Это нетрудно организовать. Или… — Он выдержал паузу. — Или мы можем решить вашу судьбу прямо здесь. Сами. Знаешь, парень, война закончилась, но в горах до сих пор стреляют. Случайно. Сорвался камень, обвал… Никто и не спросит.

В глазах Когана мелькнула искра — не страха, а какой-то отчаянной, обреченной решимости. Он стиснул челюсти так, что желваки заходили под кожей. Шелестов сделал полшага вперед, загораживая собой раненого. Жест был мгновенным, рефлекторным, и Мерфи его не пропустил. «Они прикрывают своих. Своих, а не фюрера».

— Капитан! — Голос Шелестова дрогнул впервые, но не от страха, а от сдерживаемого гнева. — Мы солдаты. Немецкие солдаты. Мы имеем право сдаться в плен по законам войны. Вы не можете нас расстрелять.

— Могу, — просто ответил Мерфи, вставая. — Если вы не те, за кого себя выдаете. Если вы русские диверсанты, переодетые в немецкую форму, чтобы охотиться за немецкими учеными. Если это вы устроили взрыв, чтобы Клаусен не попал к нам. Тогда, — он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину как камень в воду, — тогда вы мои враги. А с врагами, которые мешают моей стране получить технологии будущего, я буду разговаривать на том же языке, на котором вы разговаривали бы с нами. Вон там, за камнями, глубокий распадок. И никто никогда не найдет ваши кости.

В воздухе возникло напряжение как перед грозой. Четверо русских стояли молча. Сосновский нервно облизнул губы. Буторин медленно сжал огромные кулаки, готовясь, видимо, к последней драке. Коган, превозмогая боль, выпрямился, стараясь стоять наравне с остальными. Шелестов смотрел прямо в глаза Мерфи, и в этом взгляде не было ни мольбы, ни страха. Нет, не расстреляют, это хорошо понимал Максим. Это только угрозы, попытки сломать.

— Мы не знаем никакого Клаусена, — наконец произнес Шелестов, чеканя каждое слово. — Мы шли сдаваться. Мы эсэсовцы. Хотите — верьте, хотите — нет. Но если вы нас убьете, вы ничем не будете лучше тех, от кого мы бежим. Вы будете такими же палачами.

Он сказал это по-немецки, но фраза «такими же палачами» прозвучала с такой внутренней силой, что Мерфи понял: этот человек не врет, он бросает вызов. Но о чем именно он не врет? О том, что они не знают Клаусена? Или о том, что готовы умереть, но не скажут ни слова? В любом случае эти люди знают много, и они те, кто нужен американской разведке. Мерфи снял каску, провел рукой по вспотевшим волосам. Ветер донес запах гари от догорающего шале. Где-то далеко внизу, в долине, залаяла собака. Четверо пленных стояли перед ним — живое воплощение загадки, которую предстояло разгадать. Они молчали. И это молчание было красноречивее любых криков о пощаде.

— В машину их, — приказал капитан. — О’Брайен, останешься здесь, обыщите все вокруг, каждый куст, каждый камень.

В Инсбруке всех четверых разместили в лагере для военнопленных, но в административном бараке. Каждого содержали в отдельной комнате. Они мало походили на