Петля Сергея Нестерова - Руслан Григорьев

подал, как положено, непосредственному начальнику – Фомкину. Тот стал читать документ и от неожиданности утратил контроль над собой. Недоумение, немного огорчения, чуть больше злости и, наконец, безграничное злорадство – в таком порядке, сменяя друг друга, на лице Александра Петровича читалось непонятное для чужого человека смешение охвативших его эмоций.

– Что ж вчера-то промолчал? – изменив своей привычке и посмотрев прямо в глаза, с издевкой спросил он Игнатьева. – Хотя, что ты можешь сказать? Лично мне с тобой все ясно. То-то, смотрю, вы с Нестеровым весь день хороводы водили. Ладно, рапорт сегодня доложу руководству. Петр Георгиевич в командировке, так что, напрямую – начальнику отдела. Дальше порядок знаешь, не первый день в системе: назначат комиссию, понадобишься, вызовут.

Служебно-партийное расследование организовали быстро. В тот же день определили персональный состав комиссии, председателем назначили Александра Васильевича Якушкина, заместителя секретаря партбюро, старого, в прямом и переносном смысле слова, чекиста. В отделе за глаза его звали отец Александр. Никто не знал, откуда появилось это прозвище, легенды ходили разные, но в облике, манере поведения абсолютно седого, много повидавшего и испытавшего мужчины, в возрасте за шестьдесят с гаком, иногда проглядывали затертые, но все же различимые черты священнослужителя русской православной церкви. Честности Александр Васильевич был кристальной, и это давало надежду, что персональное дело коммуниста Игнатьева рассмотрят неформально и, по возможности, объективно.

Прошло недели полторы. После обеда Сергей спустился в буфет на нижнем этаже выпить кофейку и в небольшой очереди из трех человек оказался за отцом Александром, большим любителем, несмотря на возраст, крепчайшего ароматного напитка. Естественно, что и за столиком они оказались вместе, к тому же вдвоем, и Нестеров понял: другого такого шанса не представится.

– Александр Васильевич, простите за наглость! Не скажете: как там с Игнатьевым? – спросил Сергей напрямую, играя под простачка.

Якушкин недовольно сдвинул густые седые брови и взглядом будто пронзил, до сердца достал Нестерова.

– А ты давно его знаешь?

– Порядочно, еще когда он в Высшей школе учился. Я ему и рекомендацию к нам давал…

– Тогда понятно. – Отец Александр говорил неторопливо, протяжно, иногда чуть округляя на вологодский манер букву «о». – И как он тебе?

– Хороший парень. Честный, открытый и глубоко порядочный. Хотя, может, чрезмерно мягкий по характеру.

Якушкин бросил быстрый взгляд на Нестерова и отхлебнул кофейку.

– Хорошее человеческое определение и редкое по нынешним временам, – сказал он и тяжело вздохнул. – Кому сейчас, спрашивается, глубоко порядочные нужны? На день наступающий больше требуются энергичные, нахрапистые, умеющие говорить, а не делать, и забывшие откуда пришли, но хорошо знающие куда и зачем идут. – Александр Васильевич с горечью и сожалением посмотрел на Нестерова. – А дела у Игнатьева – полная дрянь! С женой и ее родителями Фомкин беседовал и, если верить справке, что он вчера представил, Николая вашего за сто первый километр за аморальный образ поведения надо сослать, а не то, что в органах, тем более в разведке оставлять. А парня жалко, хороший, по-моему, мальчишка… – Отец Александр спрятал глаза за густыми бровями и сказал раздумчиво, вроде как про себя: – Конечно, если б местные занялись, подсветили эту, с позволения сказать, барышню, мы бы, может, и другую картинку имели…

– Александр Васильевич, – загорелся Сергей. – Подключите меня, прошу вас. Я через московское управление свяжусь с мужиками, переговорю…

Разговор прервали трое сотрудников, недавно работающие в отделе, бесцеремонно, без приглашения, занявшие большую часть столика. Один из них – небольшого роста, лет тридцати, плотный, с брюшком и ранней лысиной на макушке – кипел от возмущения, как чайник на плите:

– Вы представляете, – возбужденно говорил он, продолжая начатый ранее разговор, – они делают вид, что не понимают, о чем идет речь. Втолковываю, как людям: «Простите, когда меня в органы приглашали, мы все оговаривали заранее: должность, зарплата, сроки предоставления жилья. Я же по партийному набору иду, мне положено. С должностью и званием, ничего не могу сказать, не обманули – майора и помощника начальника отдела сразу дали. А квартира где? Мы уже год, как из Ростова приехали, а до сих пор в однокомнатной ютимся. А нам, как никак, трехкомнатная положена, дочери скоро пять лет будет». Когда, говорю, квартиру дадите? А у них только отговорки: «Знаете, дом еще не готов. Может, к концу года что-то будет». – Он саркастически усмехнулся. – За ребенка меня держат, честное слово! Можно подумать, в КГБ единственный дом строится. Поставьте меня в другую очередь. Я же по партийному набору пришел, мне положено. Правильно, Александр Васильевич?

Весь монолог Якушкин слушал, не отрывая глаз от кофейной чашки, и поднял голову, услышав обращенный к нему вопрос.

– Сколько живу на свете, – начал он, не торопясь, словно рассказывая сказку, – не перестаю удивляться: как велика и необъятна наша матушка Россия. Много в ней больших городов и малых, поселков и деревень. Есть и совсем уж особенный, ни на что не похожий край, вернее область, Замудония называется. И живут там, естественно, сплошные замудонцы. Вот ты и будешь самый замудонистый из замудонцев! – Мало обращая внимания на окружающих, он так грохнул кулаком по столу, что чашки подскочили. – По партийному набору, говоришь? – Не стесняясь, в полный голос задал свой вопрос отец Александр. – А я в сорок втором по какому набору в органы пришел? Квартиру тебе дай! Да у нас кадровые сотрудники с выслугой по двадцать лет сколько годков в очереди стоят, не знаешь? То-то и оно. Да ты и знать-то ничего не хочешь, тебе только свое, незаработанное, давай. Одно тебе звание – замудонец! И засунь свой язык знаешь куда? Еще что-нибудь такое услышу, вопрос о твоем пребывании в органах на партбюро поставлю и дальше в партком продвину!

Александр Васильевич повернулся к Нестерову:

– Пойдем, Сергей, отсюда! Что-то меня тошнить начинает…

Они вышли на внутренний двор к фонтану и, не сговариваясь, остановились – слишком резким был переход из полумрака буфета на яркое, слепящее солнце. Нестеров повернул голову, хотел что-то спросить отца Александра и осекся. Ему показалось, конечно же, показалось, что маленькая слезинка скатилась из уголка глаза и утонула в глубоких морщинах его немолодого лица. Огибая фонтан, они, молча, шли к центральному подъезду, и Нестеров вспомнил контрразведку. Как на должность заместителя начальника отдела после годичных курсов руководящего состава сразу подполковником к ним пришел то ли второй, то ли третий бывший секретарь обкома партии. В первый же день принесли партнаборцу почту. Нестеров тогда находился на докладе в его кабинете и своими ушами слышал, как тот, увидев на своем столе стопку документов высотой сантиметров тридцать, испуганно заверещал: «Вы что эти бумаги несколько дней копили? Безобразие какое-то! Никогда больше такого не делайте, докладывайте почту сразу!». На