Петля Сергея Нестерова - Руслан Григорьев

что ли, друг Ленина?». У мужика, что напротив стоял, от удивления аж челюсть отвисла. – Нестеров осторожно, боясь поскользнуться, двинулся дальше. – Хочу открыться Олежке! Пусть знает: кто его отец на самом деле и запомнит меня здоровым, а не полуживым трупом с трясущимися руками и слюной изо рта. Ты согласна со мной? – спросил Сергей, хотя ответ знал заранее.

– Делай, как считаешь нужным, Сереженька, тебе виднее. Олежка – мальчик серьезный, тайны хранить умеет и никому, даже Ольге, ничего не расскажет. Только прошу тебя: не надо так мрачно. Ну зачем ты себя раньше времени хоронишь… – Люба не успела договорить, увидела, как он резко, с возмущением повернул голову, и мягко сказала. – Прости, милый, прости, это я так. Ты прав, сто раз прав: конечно, Олег должен знать, кто его отец, тем более, такой как ты. – Она немного помолчала и спросила о том, чего пока не понимала: – А в Военторг нам зачем?

– Хочу, чтобы он в форме меня увидел и запомнил на всю жизнь. А для этого нужны погоны и звезды старшего офицерского состава. Я же после выпускного вечера в Вышке форму так ни разу и не надел. Ты, кстати, не знаешь, где она? – Они уже входили в метро.

– На антресолях, в чемоданчике, в самом дальнем углу, ты ее сам туда запрятал…

– Ничего, достанем. – Настроение Сергея менялось в лучшую сторону. – Даже не представляю, что со всем этим богатством стало, столько лет все-таки прошло. Но, если китель живой, погоны и звезды надо менять с лейтенантских на подполковничьи. А вот этой важной мелочевки у меня, как раз, и нет. Вам женщинам все равно, какие там, у военных, штучки-дрючки, а Олега не проведешь. Мальчишки, они все знают и разбираются получше некоторых взрослых, – и тут он задумался. – Правда, не факт, что в армейском магазине, куда мы с тобой едем, есть комитетские погоны с васильковыми просветами, но попытка не пытка, как говорил Лаврентий Павлович Берия…

Однако, вопреки опасениям, в Центральном военном универмаге было все, и погоны старшего офицерского состава КГБ, в том числе. Когда детей уложили, Нестеров с большим трудом достал запрятанный в самый дальний угол антресолей заветный чемодан. Фуражка была целехонькая, а вот на парадный мундир и брюки без слез не взглянешь, хорошо хоть моль не съела. Любу трудности не испугали, и привести форму в порядок – отпарить, отгладить, отпороть старые и пришить новые погоны – все это она взяла на себя. Пока жена занималась обмундированием, Сергей полез в другой тайник, в библиотеку, где на самой верхней полке, которую можно достать только с большой лестницы-стремянки, за книгами хранилась коробочка с наградами. Четыре медали: две юбилейные, пятьдесят и шестьдесят лет Вооруженных сил СССР, и две за выслугу лет, или, как их официально называли, «За безупречную службу» третьей и второй степени. Еще был у него яркий, красивый нагрудный знак – «Отличник погранвойск» первой степени. Так что вместе с белым со звездой «поплавком» за окончание Высшей школы КГБ неплохой ряд получился – смотрелось. Хлопоты с мундиром заняли необычно много времени, и больше всего измучил процесс размещения наград: руки дрожали, пальцы не слушались, медали висели с перекосом то влево, то вправо, то не выстраивались в ряд, то не совпадали по высоте. Спать легли уже в начале второго.

Когда дети пришли из школы, Люба их накормила и с превеликим трудом отправила отчаянно сопротивлявшуюся Ольгу погулять во дворе, оставив Олега дома. Она усадила сына на диван в гостиной и сказала: «Сиди, жди! Папа хочет тебе на день рождения сюрприз сделать». В это время одетый в форму Нестеров, волнуясь, ждал за закрытой дверью в спальне.

Олег сидел на диване и пытался угадать, какой сюрприз можно ждать от отца: «Скорее всего, машинка! Красная, гоночная с пультом управления, я ему говорил, что такую хочу, или, может, пистолет в кобуре…». Тут он услышал странный негромкий звон, повернул голову и оцепенел. В дверях гостиной стоял офицер, очень похожий на отца, в фуражке с темно-синим околышем, парадном мундире с золотыми погонами и наградами на груди.

– Папка, это ты? – Не веря себе, тихо спросил Олег, широко распахнув от удивления и неожиданности и без того большие мамины глаза.

– Я, сынок, я, – Сергей снял фуражку и сел вполоборота рядом.

– Настоящая… – Не веря своим глазам, Олег осторожно пальчиком потрогал сукно мундира. – Пап, ты кто?

– Сам видишь – офицер. Звания различаешь?

– Конечно, две большие звезды – подполковник. Я про другое. Ты же сам говорил, и мама тоже, что ты – инженер и работаешь в Министерстве внешней торговли. Думаешь, я забыл, как мы приезжали к тебе на работу в высотное здание, и ты спускался к нам?

– Неужели помнишь?

– Конечно, пап. Мы два раза к тебе приходили. А сейчас ты – офицер и форма у тебя какая-то необычная. Ни пехотная, ни морская, ни летная…

– Правильно, сына. Потому что твой отец – офицер Комитета государственной безопасности. Знаешь, такую организацию?

– Конечно, знаю, пап, – ответил Олег с обидой: он все-таки не маленький, чтобы не знать таких вещей. – Я же фильмы про шпионов и про наших разведчиков сто раз смотрел. Про резидента несколько раз показывали, и «Мертвый сезон» тоже…

Олег, не отрываясь, смотрел на медали, висевшие на мундире, и, наконец, не выдержал – аккуратно провел ладошкой по желтым кругляшкам, как Сергей когда-то в детстве по батиным наградам. С восхищением и надеждой, глядя на отца, мальчик спросил:

– Папка, ты – герой?

Что-то дрогнуло внутри, с нервами было все-таки слабовато, и, чтобы скрыть навернувшиеся непрошенные слезы, Нестеров обнял сына за худенькие плечики и прижал к себе. Как ему ответить, наследнику рода Нестеровых? Сказать: «Какой я герой, сынок?» – нельзя, папка должен быть героем, он по себе это знал. А как тогда?

– Давай-ка, Олежка, начнем с начала, мне тебе много чего надо рассказать…

С этого момента Люба, стоявшая в дверях гостиной, решила оставить мужчин одних, считая, что подстраховка больному Сереже больше не понадобится, он и сам прекрасно справляется. Она вернулась на кухню и занялась хозяйством, заодно поглядывая в окно и наблюдая за Ольгой, играющей с подружками во дворе. «Как же Сергей преобразился, просто чудо какое-то! – думала она. – Лицо порозовело, глаза горят, говорит так складно, будто и не было этой проклятой больницы». Люба быстро перекрестилась и, как в храме, куда заходила каждый день после встречи с бабушкой, шепотом произнесла: «Господи! Спаси и сохрани, во имя Отца и Сына и Святого духа! Ныне и присно и во веки веков! Аминь! Помоги ему, Господи!».

Отец и сын проговорили почти час и говорили бы