Петля Сергея Нестерова - Руслан Григорьев

не знаю, как вас по отчеству, ваш муж второй день у нас, результатов анализов нет, да и говорить, собственно, пока не о чем. – Голос был холодный и отчужденный. – Я приглашу вас к себе, когда будет ясна картина заболевания. Все расскажу и подскажу, что надо делать. А сейчас, извините…

Люба поняла, что разговор закончен, закрыла дверь и пошла по коридору к выходу, стирая платком черные, вперемешку с тушью, слезы.

Дни потянулись друг за другом – тягучие и однообразные для Нестерова и совершенно безумные для его жены. На нее свалилось все: кухня, магазины, дом, дети, Сережкина мама, сам Сергей. Она крутилась, как белка в колесе, пытаясь успеть везде, похудела – кожа да кости, но расслабиться себе не позволяла. Для детей, близких и дальних родственников, для всех на свете и, в первую очередь, для Сережи она была энергичной и неунывающей женщиной, у которой все более-менее хорошо. Каждый день приходила к мужу, как в театр – хорошо одетой, с прической, макияжем, улыбкой на лице и неизменно в прекрасном настроении. И так – с утра и до вечера. Но наступала ночь и силы оставляли ее. Оставшись одна, Люба Нестерова не могла с собой справиться. В предчувствии страшного и неизбежного, от бессилия и отчаяния она рыдала, зажав зубами подушку, чтобы не слышали дети и мама. Потом забывалась на пару-тройку часов, а утром превращалась в ту, прежнюю, привычную для всех.

Нестерову назначили лечение: капельницы, уколы, анализы, таблетки. Такого количества лекарств он не принимал за всю свою предыдущую жизнь – по сорок таблеток в день, плюс уколы. Наступила апатия, ничего не хотелось делать и в первую очередь двигаться, но быть без движения и лечь, как его соседи по палате, тоже нельзя. Он хорошо понимал, видел на примере других: стоит только смириться, как скрутит тебя сволочь-болезнь, и безглазая баба с косой привет передаст. А посему, приказывал Сергей сам себе: «Встал и пошел! Ножками, ножками!» – и ходил по коридорам, заглядывая на лестничные площадки, где мужики, покуривая в рукав, рассказывали о своих болячках. Он слушал товарищей по несчастью и, покопавшись, находил у себя все без исключения симптомы чужих болезней. «Так с ума можно сойти, честное слово!» – думал он не единожды, но выхода из западни найти не мог.

Прошло две недели. В воскресенье у Натальи Сергеевны был выходной, и обход делала дежурный врач, Серафима Самраковна – желчная, некрасивая, обозленная на весь белый свет баба. Осмотрев Нестерова, заглянула в историю болезни и хмыкнула: «Знаете свой диагноз?» – и с язвительной улыбочкой и садистским наслаждением сама ответила на свой вопрос: «Прогрессирующий рассеянный склероз. Наталья Сергеевна вам все-е-е расскажет. Так что готовьтесь!». Кивнула на лежачих, вот, мол, вам пример, закрыла дверь и пошла дальше, оставив Нестерова в растерянности и глубокой задумчивости.

Как бы то ни было, но ликбез по неврологии он здесь получил и хорошо представлял, что за штука такая – рассеянный склероз в такой тяжелой форме. С диагнозом, который озвучила Серафима Самраковна, скорее всего, его комиссуют и уволят к чертовой бабушке из органов. И что тогда делать, куда деваться? Из-за жуткого количества лекарств, которые он потреблял каждый день, голова почти не работала, но Сергей все-таки собрался и сообразил: кто ему может помочь. Ближе к ночи из единственного телефона-автомата на первом этаже, отстояв очередь, он позвонил Любе и попросил вызвать к нему главврача Лебединского и передать Игнатьеву, чтобы прислал друга Сашку Замятина, кадровика, знающего все и вся по части прохождения службы. Однако в понедельник ни того, ни другого не было. Зато пришла Любочка с макаронами по-флотски и компотом из сухофруктов и снова у Сергея и Селима был праздник на столе и в душе. Нестеров держался молодцом, ел с аппетитом, только бы жена ничего не заподозрила. Тем более что на утреннем обходе Наталья Сергеевна появилась вместе со своим шефом, вальяжным профессором Штульманом. Они крутили его и так, и эдак, но ничего конкретного не сказали. Нестеров же в присутствии чужого для него человека спрашивать про диагноз, который объявила ему Серафима Самраковна, тоже не стал. В обстановке неопределенности Сергей решил понапрасну не тревожить жену. Проговорив почти час, она упорхнула, запретив ее провожать, и по известным только ей причинам не сказала о предстоящем разговоре с Натальей Сергеевной.

В ординаторской был еще один врач, который с появлением Любы, сославшись на дела, вышел, пообещав скоро вернуться.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – холодно и строго, как при первой встрече, пригласила Наталья Сергеевна, и, как только Люба оказалась на краешке стула, она отстраненно, будто разговаривает с неодушевленным предметом, стала говорить: – Период обследования вашего мужа завершен. Проведены осмотры специалистами нашего института и получены результаты лабораторных исследований. – Голос звучал ровно и спокойно, но у Любы почему-то мурашки побежали по коже. – У вашего мужа – тяжелое заболевание центральной нервной системы. Не буду утомлять вас медицинскими терминами, все будет отражено в выписном эпикризе. В течение следующих пятнадцати дней мы проведем курс лечения, который позволит стабилизировать состояние больного, потом выпишем под наблюдение невропатолога по месту жительства. И последнее. – Она сделала паузу. – Прогнозы неутешительные: осталось два, максимум три года, не больше.

– Два, максимум три года, – как на автомате, ничего не понимая, повторила Люба. – А дальше?

Не опуская глаз, Наталья Сергеевна смотрела ей прямо в лицо и молчала.

– Дальше что? – Не услышав ответа, Нестерова встала, подняла с пола хозяйственную сумку с пустой посудой и с застывшим, окаменевшим лицом, как сомнамбула, вышла из ординаторской. Спустилась вниз, надела пальто и оказалась на улице. Сделала несколько шагов и остановилась. До нее стал доходить страшный смысл сказанных доктором слов: «Два, три года». – «А потом что, ВСЕ? СМЕРТЬ? Не будет Сереженьки? Дорогого, милого, любимого, красивого, единственного на свете не будет?!». Ноги подкосились, она села боком, почти упала в черно-грязный сугроб, насыпанный дворниками у ограды института. Затрясло мелкой дрожью, и Люба зарыдала, закричала, забыв обо всем на свете, сто раз повторяя единственное, самое дорогое имя: «Сережа, Сереженька…». Мимо шли прохожие, участливо оглядываясь на плачущую женщину. Кто-то пытался помочь, поднять ее, успокоить, но, услышав, отчаянное и умоляющее: «Пожалуйста, не трогайте меня! Прошу вас оставьте…», отказывался от естественного человеческого желания. Подошла совершенно седая, преклонных лет женщина с добрым, открытым лицом и глазами чистого ясного неба. Одета по-городскому, только пуховый платок, повязанный особым манером, и варежки из козьего пуха говорили о деревенских корнях, связывающих ее с этой грешной землей.

– Доченька! Посмотри на меня, доченька, – голос был теплый, ласковый, добрый, и Люба подняла голову. – Вставай,