Петля Сергея Нестерова - Руслан Григорьев

Этот день стал точкой отсчета совершенно нового для Сергея Нестерова состояния. Он быстро терял физическую форму, уставал, и уже к середине дня безумно хотелось спать. Мыслительный аппарат работал с перебоями и на сознание неодолимой силой наступал туман: густой, вязкий, клубами. Все последующие дни так и прошли для Нестерова длинным, нескончаемым рядом: ездил на работу, что-то делал, писал, хотя почерк стал совсем плохим, встречался с людьми, разговаривал, но в памяти почти ничего не задерживалось. Дважды навещал маму, состояние которой становилось критическим, временами она не узнавала его. Играл с детьми, не понимая, чем он занимается, а за полчаса до наступления Нового тысяча девятьсот восемьдесят пятого года заснул в кресле рядом с елкой.

В палате, разделенные тумбочками, стояли пять кроватей, крайняя к двери – свободная, для него. Трое больных, как понял Сергей, лежачие, они даже имена свои толком сказать не могли. Четвертый – высокий, черный, худой, как жердь, назвался Селимом.

– Хорошо, что тебя к нам определили. Я уже замучился с ними, – кивком головы он указал на лежавших. – То няньку, то санитара, то врача позвать, и все я. Теперь полегче будет, поможешь немного. У тебя что?

– В каком смысле? – Сергей не понял вопроса.

– Чем болен, диагноз какой?

– Не знаю, я сегодня первый день.

– А-а-а, – протянул Селим. – Свеженький, и сразу сюда. Повезло тебе, по блату, наверное, определили. Я в нашей республиканской два раза лежал, отец большие деньги дал, что б сюда отправили. Здесь врачи хорошие и лекарства дают.

Нестеров с трудом понимал его, и не только из-за своего состояния. Мало того, что Селим говорил с большим акцентом, так еще и половину букв не выговаривал. Начавшийся разговор-знакомство прервала небольшого росточка и той же ширины медсестра в стоптанных войлочных сапожках с хмурым, недовольным выражением лица.

– Нестеров, ты что ли? – раздраженно спросила она с таким видом, будто сомневалась в ответе. – На анализы и к врачам.

Они пошли по коридору, слабо освещенному тусклыми лампами. Навстречу попадались больные, одетые, как правило, в тренировочные костюмы и домашние халаты, и у всех – потухший, обреченный, без всякой надежды взгляд. Нестеров гнал от себя мысли, что это его ближайшее будущее, хотя со стороны производил не намного лучшее впечатление. В отсутствии естественного освещения время теряло свое значение, и непонятно было, что сейчас: утро, день, вечер, ночь. Он оставил часы в палате и не представлял, сколько минут или часов потратил на хождение по кабинетам. Неожиданно прозвучал звонок, приглашая на обед, и Сергей потянулся вместе с другими ходячими в так называемый зал для приема пищи. Перед окном раздачи на столике стопкой стояли металлические миски, а рядом в широком с ржавчиной стакане торчали ложки – вилки, ножей не было. Нестеров оказался в середине небольшой очереди. С дурным предчувствием и брезгливостью он наблюдал, как больные трясущимися руками не могли донести до стола, не расплескав, даже половину миски супа. «Я не такой, нет», – убеждал он себя. Двумя руками сжал миску жидкости, в которой целиком плавала картошка и что-то наподобие овощей, и сделал первый шаг. «Ну, что я говорил!», – возликовала душа, и тут же Сергей почувствовал, что миска оживает и начинает свой бешеный танец в его руках. «Стоять! Стоять, сволочь!» – сжав рот, молча, заорал он на нее, и железная тварь почти послушалась. По крайней мере, к столу он подошел с минимальными потерями. Попробовав «блюдо», которое повариха на раздаче назвала рассольником, Нестеров понял, что даже под угрозой расстрела не будет есть это варево. Ограничился вторым – гороховым пюре, ненавистным с детства, котлеткой и тремя кусками черного хлеба, больше не дали. Ужинать он не пошел, аппетита не было. Ночь прошла тяжело. Не давали спать спертый воздух, перемешанный с запахом мочи и лекарств, и сосед по палате, тот, что ближе к окну. Он несколько раз жутко кричал, и Нестерову, лежавшему у двери, приходилось вставать и звать дежурную медсестру. Проснулся Сергей совершенно разбитым.

Утром его повели в процедурный кабинет – на пункцию спинного мозга. Он лег на бок на кушетку, и докторша попросила принять позу эмбриона, предупредив, что, чем больше он выгнет спину, тем легче, удобнее для него будет эта процедура. С этим проблем не было, сказались четыре года занятий акробатикой на стадионе Юных пионеров. Сергей согнулся колесом и почувствовал укол, а потом услышал, как с легким треском игла проходит сквозь хрящи, соединяющие позвонки. Потом в спине возникло чувство, будто вытягивают что-то из тебя, и, наконец, все закончилось. Пункция прошла удачно, как сказала доктор, хотя в голосе слышалось необъяснимое для пациента неудовольствие.

Обед принесли в палату, вставать не разрешили. Сергей, только взглянув, решил, что ЭТО он есть не будет, но объявить санитарке свое решение не успел. Как подарок и компенсация принятых мучений, в дверях палаты возникла красавица-жена с сумками в руках. В большом китайском термосе, расписанном яркими цветами и райскими птицами, оказался любимый картофельный супчик с мелкими мясными фрикадельками, а в кастрюльке, завернутой в десяток газет – еще теплая гречка с печенкой по-строгановски в подливке. Особого аппетита не было, но не съесть такую вкусноту – себя обидеть. Любочка наготовила столько, что и Селиму за глаза хватило, еще и на вечер осталось, а лежачие, несмотря на все ее уговоры, сами отказались. Выглядела она прекрасно, новую кофточку одела, даже реснички подкрасила, хотя косметикой пользовалась крайне редко. И, как всегда, щебетала без остановки: «Дома все в порядке, с детьми помогает мама, ты пока здесь, пусть она поживет у нас, ладно?». Оленька и Олежка страшно скучают, учатся хорошо, звонили Игнатьев и Миша с Томой, спрашивали: когда можно прийти и что принести? Все, в общем, нормально. Главное, чтобы сам выздоравливал поскорее.

Жена побыла у него больше часа и, наконец, добилась, что, заразившись ее хорошим настроением и уверенностью в прекрасном будущем, он улыбнулся и поверил, что все не так уж плохо. Закрыв за собой дверь палаты, она изменилась в лице: исчезла улыбка, прорезались морщины и глаза наполнились слезами. Господи! Всего один день, а Сережка совсем другой: безразличный ко всему, вялый, потухший. Со страхом она осторожно заглянула в ординаторскую. Лечащий врач сидела за столом и заполняла чью-то историю болезни.

– Здравствуйте, Наталья Сергеевна! Я – Люба, жена Сергея Нестерова из семнадцатой. Можно к вам?

– Да, да. Заходите, пожалуйста. Слушаю вас.

Люба старалась держать себя в руках, не раскисать: расплачешься, ничего толком не узнаешь.

– Доктор, скажите, что с ним?

Прежде чем ответить, Наталья Сергеевна заглянула в бумаги, лежащие перед ней.

– Любовь, извините,