Петля Сергея Нестерова - Руслан Григорьев

на съезде выступал, по телевизору показывали, чекистов ругал, говорил, что КГБ надо с площади Дзержинского убрать. Разве можно так говорить?». А у Олега, что б ты понимал, четвертый год портрет Феликса на учебном столе стоит, и профессию себе он выбрал. Я объяснил ему, конечно, как мог, текущую ситуацию, но, сколько таких, как Власов? Ведь дня не проходит, чтобы не появилось какой-нибудь статейки про расстрелы, что проводило НКВД, тридцать седьмой год, репрессии, зверства и пытки в подвалах Лубянки и все это, между прочим, автоматом переносится на нас с тобой, дорогой Геннадий Андреевич, и наших товарищей. А мы все молчим…

– Ну, почему молчим? Мы не молчим. Вот ты выступил, хорошо сказал. Нет, без дураков! Действительно, хорошо. Только что толку? Думаешь, кто-нибудь тебя поддержит? Фига с маслом. Мы все бойцы, солдаты партии. А это, значит, дисциплина и выполнение установок руководящих органов. И хоть ты слюной захлебнись, пока команды сверху не будет, ничего не изменится.

– Значит, всем молчать в тряпочку?

– Это кому как нравится. Можешь говорить, если нервы не жалко. – Парминов посмотрел на часы. – Пойдем, а то на автобус опоздаем.

– Я на машине…

– Все равно пошли. Или здесь будешь новый рабочий день встречать?

Молча миновали проходную, пожали руки и не в лучшем настроении и хорошем отношении друг к другу разошлись в разные стороны. По дороге на стоянку Нестеров под впечатлением разговора с Андреичем в очередной раз вспомнил свою драгоценную супругу, которая, комментируя разные возникающие с ним ситуации, всегда говорила одну и ту же фразу: «Вечно тебе, Нестеров, больше всех надо!».

Его «Жигуль»-пикап стоял, скособочившись, – спустило заднее правое. Сергей попытался подкачать – бесполезно, воздух со свистом выходил обратно. Достал запаску, поставил, поднял пробитый баллон над багажником, нагнулся с вытянутыми вперед руками и заорал, как резаный, – страшная боль молнией пронзила позвоночник. Колесо выпало из рук и грохнулось вниз, а Сергей еле-еле разогнулся. Зараза! Старая болячка, радикулит проклятый. Он стал соображать, что делать: «Времени – девятый час, поликлиника закрыта. Вызывать «скорую» на стоянку? До проходной еще дойти надо, метров триста. Может, попробовать самому, потихонечку?». Кое-как залез в кабину, пристроился – вроде ничего, терпимо. Завел машину, тронулся и черепашьим шагом, вскрикивая и ругаясь на каждой кочке, дотащился до дома на Чистых прудах. Они переехали туда, съехавшись с тещей, после смерти в один год его мамы и Любиного папы. Ночью, уже из дома вызвали городскую «скорую» – сил не было терпеть такую боль. После осмотра пожилой врач в категоричной форме предложил госпитализацию и Нестеров, радикулитчик со стажем, согласился. Показал удостоверение и попросил отвезти его в госпиталь КГБ на Пехотную. Там его приняли дежурные врачи, накололи сильнодействующими препаратами и на каталке отправили в неврологию, куда он попал в первый раз с тем же самым диагнозом еще в семьдесят втором году, почти сразу после выпуска из Вышки. Проснулся Нестеров от нестерпимой боли, попросил позвать медсестру или доктора, и через короткое время в палате появилась средних лет женщина с неярко выраженными чертами лица восточного типа. Собственно, разглядывать ее он не пытался, не до того было.

– Здравствуйте, Сергей Владимирович. – В руках несколько листочков, видимо, тех, что заполнили на него в приемном покое. – Я – ваш лечащий врач, Диляром Фархатовна. Давайте посмотрим вас. – Она говорила низким, успокаивающим, приятным на слух голосом.

С этого момента закрутилась, понеслась знакомая лечебная карусель: анализы, процедуры, таблетки, уколы. По кругу прошел всех врачей, как на диспансеризации. Недовольный жизнью, угрюмый терапевт, выяснив, что повышенное артериальное давление у него чуть ли ни с детства, влепил гипертонию второй степени, что, впрочем, совсем не огорчало – болезнью больше, болезнью меньше: какая разница? Дней через десять радикулит стал отпускать и после завтрака Сергей впервые спустился на первый этаж, где на столике рядом с гардеробом выкладывали свежую прессу. С периодической печатью он опоздал, все смели до него. Расстроенный Нестеров, не обращая внимания на двух мужчин, сдававших в гардероб верхнюю одежду, развернулся и пошел в вестибюль к лифтам.

– Привет симулянтам! – раздалось за спиной.

Сергей обернулся. Перед ним с улыбкой хитрована и чертиками в глазах, чуть улыбаясь, стоял раздавшийся в плечах, возмужавший, с ранней сединой в волосах ежиком, не теряющий ни при каких обстоятельствах чувство юмора Володя Моренов.

– Вовка! – забыв про радикулит, он бросился к нему с распростертыми объятиями.

– Фамильярничаете, товарищ Нестеров! – Слова были чужими, а в голосе слеза проскользнула. – Дай-ка я на тебя посмотрю, золотой ты наш, сто лет не видел. – Моренов раскрыл объятья и, будучи почти на голову выше, сверху вниз оглядел Сергея. – Ничего, не изменился, все такой же, но с усами. Зазнался, правда. Не звонишь, на рюмку чая, как бывало, не приглашаешь…

– Да ладно тебе, можно подумать: вам для полного счастья только меня не хватает. – Нестеров обратил внимание на спутника Моренова, лицо вроде знакомо. – Здравствуйте, мы встречались?

– А ты что, не помнишь? – Не дал ответить своему товарищу Владимир. – Это же Витя Скляренко из нашего отдела…

– Вы уже в Ясенево уходили, а я только пришел, – спокойно, не торопясь, дополнил выступление Моренова его худощавый спутник.

– Тогда понятно. – Нестеров не мог сдержать эмоций, бьющих через край. – Мужики! Как же хорошо, что я вас встретил!

– Слышь, Вить! Это он нас встретил, – с иронией парировал Моренов. – Да если б я тебя не тормознул, ты бы так и усвистал к себе. Ты, кстати, где обретаешься?

– В неврологии, на третьем этаже. А вы куда? Посещений-то нет…

– В урологию, к Позднякову. Помнишь его? – Нестеров кивнул. – Молодец! Он тебя часто вспоминает. Операцию Михалычу сделали, так что к нему без очереди…

– Владимир Андреевич! – Аккуратно вступил в разговор Скляренко. – Может быть, пойдем потихоньку, по дороге и поговорим…

– Видишь, Серега! – Они направились к лифтам. – С какими интеллигентными людьми работаем. Какое обращение: «Владимир Андреевич!». Прямо душу греет, одно удовольствие! – с легкой, но явной подковыркой произнес Моренов, но и Скляренко не остался в долгу.

– Что вы, Владимир Андреевич?! А как же по-другому я должен обращаться к старшему по званию?

– Вот язва! – уже в лифте констатировал Моренов и, обращаясь к Нестерову, вроде как пожаловался: – Никогда в долгу не останется.

– Да как можно, Владимир Андреевич? Я вам всегда уступаю.

– Нет, ты видишь, Серега!?

Они продолжали легкую пикировку, пока шли по коридору, а Нестеров блаженствовал, наслаждался, слушая их, будто окунулся в прежнюю жизнь, что была пятнадцать лет назад. Те же приколы, подтрунивания, розыгрыши. А за ними, если не знаешь, не увидишь совместные дела, операции, захваты с поличным, офицерские собрания в кафешках и шашлычных…

– О! Нам сюда! – Моренов ткнул в палату под номером двенадцать, приоткрыл дверь отдельного бокса и, заслонив проход