Петля Сергея Нестерова - Руслан Григорьев

Она ободряюще зажмурила глаза, но он услышал серьезное беспокойство в голосе. – Все должно быть хорошо, результаты исследований, анализы – в порядке, никаких отклонений. К тому же приехал наш главный консультант, один из ведущих специалистов в этой области…

– Кто такой, если не секрет?

– Доктор медицинских наук, профессор Штульман Давид Рувимович, заведующий отделением в Институте, где вы лежали.

– Кто? – Нестеров ушам своим не поверил. – Штульман?

Ответить Дилора не успела, пригласили войти. За длинным столом сидело несколько человек в белых халатах и среди них, ровно посередине, на царском месте знакомое лицо – Давид Рувимович Штульман. Лечащий врач зачитала некое информационное сообщение с результатами последних анализов и замолчала в ожидании вопросов. Папку с документами, где сверху лежала копия выписного эпикриза Института нервных болезней, она положила в раскрытом виде перед председательствующим. Все молчали, и тогда заговорил Штульман, быстро пробежавший бумаги.

– Здравствуйте, Сергей Владимирович! – На губах приветливая улыбка. – Подойдите поближе. Кажется, я вас припоминаю. – «Врет, – констатировал Нестеров, – не может он меня помнить, пять лет прошло, сотни, если не тысячи, больных, да и видел он меня всего два раза». – Вы у кого наблюдались, у Шаповаловой? Очень грамотный и высококвалифицированный специалист, кандидат медицинских наук. Как чувствуете себя, Сергей Владимирович?

– Прекрасно, Давид Рувимович!

– Помните, как меня зовут? – В вопросе прозвучало настороженное недоумение.

– Конечно, разве можно вас забыть… – Получилось двусмысленно, но слово не воробей…

– Что ж, хорошо, – резко сменив интонацию, сказал Штульман.

Он вспомнил: не Нестерова, конечно. Вспомнил, как пять лет назад впервые за все годы работы уговаривала его Наташа Шаповалова, неприступная Снежная королева, изменить диагноз какому-то чекисту. А у него к этой проклятой породе всегда было и есть резко отрицательное отношение – отца, майора государственной безопасности, видную фигуру в системе ГУЛАГа, свои же, чекисты, расстреляли в тридцать девятом. Но, несмотря на это обстоятельство, он тогда почему-то пошел навстречу Наташе, хотя буквально за день до разговора они диагностировали у Нестерова прогрессирующий рассеянный склероз. Оказывается, мало этому гэбешнику тех послаблений, что получил, все никак не успокоится. Диагноз хочет снять. Ну-ну…

– Курите?

– Как раньше, полпачки в день.

– Выпиваете?

– Не без того, конечно.

– И сколько можете выпить?

– А сколько надо? – Вопросом на вопрос с вызовом ответил Нестеров, и в той же манере продолжил. – С женщинами, Давид Рувимович, у меня тоже все в порядке.

Вопрос – ответ, вопрос – ответ. Диалог походил на словесную дуэль.

– Ну, что ж, прекрасно! – холодно резюмировал Штульман. – Так и продолжайте. Вопросы есть, коллеги? Нет? Желаю вам всего самого хорошего! – выпроваживая неприятного ему Нестерова, он полагал, что на должном уровне завершил встречу.

– А диагноз? – вразрез с желаниями профессора задал вопрос настырный пациент.

– Что диагноз? Он вам мешает? Работаете, живете полноценной жизнью, ни в чем себе не отказываете. Чего вам не хватает?

– Работы, обычной, нормальной оперативной работы, – заметив, как недоуменно полезли вверх тонкие, по-женски красивые профессорские брови, Сергей продолжил свою мысль. – Вряд ли это что-то для вас значит, но я все-таки постараюсь объяснить. Поймите, меня учили совершенно другим вещам, и я считаюсь высококлассным специалистом, оперативником, умеющим работать с людьми в первую очередь. Но сейчас, в силу поставленного мне диагноза, я отдаю себя на тысячные доли от того, что могу дать на самом деле. Мое место не за столом научных изысканий, а в поле, как говорят в разведке. Мне не с бумагами возиться, а с людьми надо работать, в бою быть, в напряжении. Иначе я – не человек, а так: серединка на половинку. Понимаете меня?

– Нет, не понимаю, – злым, ледяным тоном ответил Штульман. – Более того, считаю, что в первую очередь вы сами не понимаете и не осознаете своего положения. – Давид Рувимович находился в образе профессора, полномочного представителя ведущего научно-практического медицинского учреждения Советского Союза, которое не имеет права на ошибку. Отделить в этом образе личное от профессионального не смог бы никто. – Слушайте меня внимательно! Ваше тяжелое, повторяю, тяжелое заболевание имеет крайне непредсказуемый характер и способность возвращаться в самых неожиданных случаях. И вы хотите, чтобы я разрешил, как вы там выражаетесь, работать в поле? Ни-ко-гда!!! – Он назидательно поднял вверх указательный палец, а потом направил его на Сергея. – На дачу, клубнику, цветочки сажать, грядки пропалывать, там ваше поле! – Хотел что-то добавить, но сдержал себя. – Прощайте!

Разговор был закончен. Закрылась дверь, и пропала, испарилась, как снег под солнцем, последняя надежда. Сергей понимал, что приговор этого консилиума не отменит никто. Он почувствовал чье-то присутствие за спиной и обернулся – незабвенная Диляром Фархатовна, подарившая надежду. Как же он ненавидел ее в этот момент!

– Сергей Владимирович, не расстраивайтесь, прошу вас. Штульман явно перестраховывается и отстаивает честь мундира. И еще, – она говорила медленно, будто общалась в это время с кем-то другим, – у него есть личные мотивы для неприязни к вам. Пока не понимаю, каким образом, но это связано с его отцом…

Нестеров смотрел на нее злыми глазами и думал: «Пропади ты пропадом, Шамаханская царица, вместе со всей своей чертовщиной!». Но ведь не скажешь, все-таки культурный, воспитанный человек, офицер, в конце концов.

– Спасибо вам, в любом случае, хотя бы за попытку. – Сергей безумно устал, и душа затосковала, запросилась домой. – Скажите, я могу рассчитывать на выписку завтра?

– Да, безусловно. Документы подготовят к тринадцати часам. Меня не будет, так что я вынуждена попрощаться сегодня, прямо сейчас, но мы еще встретимся, придет такое время. Вас ждут изменения в жизни, недолго осталось ждать. Все будет не так, как вы хотите, но лучше, чем можете себе представить сейчас. Еще раз прошу: не расстраивайтесь. Всего вам самого доброго, Сергей!

Она заглянула Нестерову в глаза, прикоснулась к руке и пошла по коридору, но, сделав два шага, обернулась и вполголоса совершенно серьезно спросила:

– Разве я похожа на Шамаханскую царицу? – И, размышляя, недоуменно заметила: – Она же старая и злая.

Первое время Сергей жалел, что пошел на поводу у Михалыча и затеял всю эту медицинскую историю, а потом смирился. Как в народе говорится, за что боролся, на то и напоролся – теперь в медкарте по гроб жизни черная метка стоять будет. Мужики из контрразведки тоже куда-то пропали, позвонил пару раз Моренову и Скляренко – один в командировке, другой на совещании, а потом желание звонить пропало. Недели через две в трубке раздался до боли знакомый голос.

– Владимирыч, здорово! Узнал? Не узнал, потому и молчишь, вспоминаешь. Моренов это. О! По звуку чувствую: обрадовался. Хотя радоваться, собственно говоря, нечему. – Наступила пауза, а у Нестерова в предчувствии нехорошего замерло сердце. – Сереж, Поздняков умер. – На последнем слове голос Моренова задрожал. – Прощание завтра в морге на Пехотной в одиннадцать, хоронить будут на Кузьминском. Придешь? Тогда до завтра.

Нестеров предполагал,