Петля Сергея Нестерова - Руслан Григорьев

– Сергей! – Даже не всматриваясь, Поздняков сразу узнал его.

Он полулежал на кровати, худой, бледный, ослабленный и постаревший. Вот только голос молодой, и звучала в нем такая неподдельная радость, что Нестеров не выдержал: с трудом, сколько позволяла больная спина, нагнулся, обнял и расцеловал в небритые щеки своего учителя и друга. Момент был, конечно, сердечный, но на этот раз не суждено было пролиться слезам радости.

– Встреча союзнических войск на Эльбе состоялась! Ура, товарищи! – голосом диктора радио времен Великой Отечественной возвестил Моренов, и Нестерову ничего не оставалось, как сдержать эмоции и присесть на краешек кровати.

– Как вы, Юрий Михайлович?

– Нормально, держим позиции. Сам как?

Сергей посмотрел на часы.

– В двух словах не расскажешь, я лучше вечером зайду, а сейчас, извините, – он запнулся и поправился. – Извини, Михалыч, пойду – на процедуры надо.

– Ну, давай, боец. – Поздняков несильно пожал ему запястье.

– Пока, мужики! Я побежал здоровье поправлять. Рад был видеть!

– Не понял. – Володиному возмущению не было пределов, да и Скляренко недоуменно смотрел на Сергея. – А координаты? Или в разведке так шифруются, что телефончики даже старым боевым друзьям не дают?

Обменялись позывными, и Нестеров полетел по своим лечебным делам.

После ужина он пришел к Позднякову.

– Заходи, заходи, не стесняйся. – Михалыч обрадовался, будто дорогого родственника встретил. – Ты извини, встать не могу, так что бери стул, подсаживайся. Дай-ка я на тебя посмотрю, а то утром только мельком видел. – Он с интересом стал разглядывать Нестерова. – О! Усы отрастил. Для солидности? Ладно, не обижайся, это я так, для затравки. Рассказывай, как там твои зарубежные гастроли, когда вернулся, куда пропал, почему ни звонка, ни весточки?

До официального отбоя оставалось два часа и Нестеров, постепенно увлекшись, стал живописать Михалычу в разных красках перипетии своей жизни за несколько прошедших лет. Поздняков слушал, не перебивая, и только когда рассказ был закончен, недоуменно спросил:

– Как же ты выздоровел, Сереж? Или все-таки не выздоровел?

– Сам не знаю, Михалыч. Только после той ночи, как слово себе дал, полегоньку, по капле, шаг за шагом стал выкарабкиваться и дошел до жизни такой, что пью, курю и делаю все остальные безобразия в тех же объемах и количествах, что и пятнадцать лет назад. А еще бегаю, прыгаю, плаваю и в морду могу дать не слабее других…

– Так, может, и не было ничего? Врачебная ошибка, как ты говоришь, неправильный диагноз…

– Может, и так. Только что это меняет, как я смогу все это доказать?

– Да очень просто. – Поздняков оживился, даже румянец на щеках появился. – Ты же в госпитале КГБ. Врач как у тебя: нормальный мужик?

– Нормальная женщина.

– Еще лучше. Присмотрись, очаруй. Посвяти в свою непонятную историю. Может, она поспособствует тебе снять диагноз. А то знаешь: этот профессор, шеф твоей врачихи в институте, ну как его? – Михалыч защелкал пальцами от нетерпения.

– Штульман. Только он в этой истории лицо второе, главное…

– Ничего ты не понимаешь, Серега. Кто шеф, тот и главный. – Поздняков был категоричен, спорить бесполезно. – Этот Штульман-Пульман, сионист проклятый, мог специально тебе, чекисту, смертельный диагноз впарить. Но ничего, не на тех напал, мы ему сейчас в госпитале КГБ: раз, раз!!! – Поздняков дважды ударил открытой ладонью по сжатому кулаку другой руки.

– Возьмем винтовки новые, на штык флажки! – в настроение запел Нестеров.

– Молодец! Не забыл. Тогда открой тумбочку, – Михалыч был, как прежде, молодой, веселый, энергичный. – На верхней полке белая пластмассовая непрозрачная бутылка из-под лекарств. Видишь? Тащи! И посуду бери, не из горла же «Бакы» пить, самый лучший коньяк Азербайджана. Помнишь Универсиаду, Гафурова с ребятами?

– Да ты что!? Разве забудешь такое. – Он занес бутылку над стаканом и остановил себя. – А тебе можно, Михалыч? Все-таки после операции…

– Наливай, боец, не бойся. Мне можно. Это у врачей чего не спросишь – все нельзя, а я и без них знаю: мне теперь все можно. – Как-то диссонансом и скрытой грустью прозвучали последние слова.

Нестеров стал разливать и вспомнил встречу с Кулиевым.

– Кстати, об азербайджанцах. Я тут случайно Назира, самого молодого из них встретил…

– Это который первым с иранцем-контрразведчиком законтачил? Помню его, хороший парень, толковый. Ничего он про него не знает?

– Времени не было, спросить не успел. А если бы и было, все равно он не сказал бы…

– Тоже правильно. Ну, давай! За здоровье! А за что еще в госпитале пить?

Они просидели до полуночи. Поздняков рассказал о смерти бывшего начальника отделения Короткова Бориса Михайловича, тяжело переживавшего ускорения и перестройку, охаивание органов госбезопасности и скончавшегося прямо на рабочем месте от обширного инфаркта. О реорганизации в родном Управлении и его переименовании, о том, кого, куда и кем назначили. Оказалось, что и Моренов, и Скляренко стали начальниками отделов, только последний – единственный подполковник в этой должности во всем Управлении, потому и называл Моренова с подковыркой старшим по званию. Володька же по линии борьбы с терроризмом за последние год–полтора все горячие точки прошел: Фергану, Карабах, Тбилиси, Баку. Да и Витя ему не уступит, тоже помотало, будь здоров. Сейчас в Управлении для всех лихая пора – как-никак конституцию защищают. Можно подумать, что раньше дядю Федю охраняли. В палату заглянула дежурная медсестра, принесла лекарство и непререкаемо попросила Нестерова освободить помещение. Договорились встретиться завтра, на том же месте, в тот же час.

В следующий вечер без трех минут восемь он подходил, как договаривались, к палате Михалыча.

– Вы к Позднякову, в двенадцатую? – остановила сестра. – Его перевели. Ваша фамилия Нестеров? Вот, просили передать. – Она протянула вчетверо сложенный листок бумаги.

«Сергей! – почерк был неровный, торопливый. – Меня переводят в какой-то госпиталь Минобороны, даже названия не сказали. Сообщу потом или мужики сами узнают и тебе скажут.

Помни, что говорил тебе. Может, в пику этому еврею-профессору наши военврачи и отменят его приговор. В любом случае, попробовать стоит. А не получится, тоже не дрейфь, прорвешься, я тебя знаю.

Будь здоров, боец! Твой Ю. Поздняков».

Воплощать в жизнь совет старшего товарища оказалось не просто. Это он поначалу из-за боли разглядеть ее не смог, а на самом деле Диляром Фархатовна являла собой образец женщины несравненной восточной красоты: громадные, завораживающие, черные глаза с длиннющими ресницами, тонкие брови, точеные черты лица, длинные, уложенные в замысловатую прическу, иссини черные волосы, тонкая смуглая кожа, идеальная фигура. Она прекрасно знала, какое впечатление производит на мужчин, и умело пользовалась этим, но четко держала дистанцию. Ко всему прочему, Нестеров чувствовал по отношению к этой женщине то, чего быть, по идее, не может ни при каких обстоятельствах – ему казалось, что она читает его мысли, в том числе, порой, и нескромного характера, и