Петля Сергея Нестерова - Руслан Григорьев

Руководство в курсе, видимо, получили информацию из других источников. Да я и сам позвонил Серегину в Девятое управление, он все подтвердил и сказал, что они были готовы к любому развитию событий, сил и средств хватало на все возможные и невозможные сценарии. – В паузе он провел рукой по волосам на затылке. – Слушай, я чего думаю: месяц с лишним прошел, как ты в отделе, а мы с тобой по-человечески так ни разу и не поговорили. Давай-ка, устраивайся поудобней… Хотя чего, собственно, рассиживаться? – оборвал он себя. – Сейчас мы с тобой чайку сварганим, мне Наталья бутерброды сделала. Обед не обед, а перекус нормальный будет. Надо бы, конечно, чего-нибудь посущественней, но обстановка не та.

Они вышли в приемную, в шкафу у секретарши нашли электрический и заварной чайники, чашки, блюдца, конфеты и печенье. Нестеров сбегал в туалет за водой, а Моренов откопал в укромном углу небольшую скатерть и накрыл в кабинете на приставном столике. Сам сел поближе к телефонам, на всякий случай.

– Володь, – начал разговор Нестеров. – Давно спросить хотел: а чего тогда так спешно Позднякова из госпиталя забрали?

– Так его комитетские врачи два месяца держали, сначала диагноз поставить не могли, потом операцию сделали, но неудачно, ему еще хуже стало. И тогда мы его в Сокольники в госпиталь Мандрыка перевели, а время ушло, там, брат, уже четвертая степень рака…

– Что ж они, собаки, делают? Ведь не первый случай. Год назад мы Колю Степанова с нашего курса хоронили. Не знаешь его, высокий такой? Николая в госпиталь положили, жировик на шее удалять, а в результате, заражение крови и через две недели человека не стало.

– А что ты хочешь? Полы паркетные, врачи анкетные. Поэтому, если есть у кого хоть какая-то возможность, все стараются в других местах лечиться. Да чего я тебе говорю? Ты и сам все знаешь, на себе испытал.

– На воле тоже гарантий никто не дает, хотя встречаются отдельные лучи света в темном царстве современной медицины. Как дома, Володь, Игорю сколько уже?

– Семнадцать, в этом году в институт поступать будет.

– По нашей линии пойдет?

– Да нет, он по своему складу технарь, какие-то планы строит, но пока молчит. Родители, как всегда, все узнают последними. У тебя как?

– Олегу пятнадцать, Ольге тринадцать. Я, когда пять лет назад из больницы вышел, думал, загнусь через год-два. Перспектива была реальная…

– Да, Михалыч нам рассказывал…

– Так вот. Олегу тогда десять исполнялось и на день его рождения я надел форму и по полной программе представился наследнику. Эффект, я тебе скажу, был поразительный, сам не ожидал. Он тогда так загорелся: хочу быть таким, как ты, пап. Книжки про чекистов стал читать, портрет Феликса на стол поставил. Знаешь, как я его наказывал? – С интересом глядя на Сергея, Моренов молча отхлебнул чайку. – Двойку получил, снимаем Феликса со стола, пока не исправит.

– Ну, ты – садист, Нестеров. Зачем же по хрустальной мечте ребенка бить своими грязными ручищами?

– Зато помогало. Но теперь вся эта лафа кончилась и портрет «Железного Феликса», лежит у него в ящике стола.

– А чего так?

– Насколько я понял, ребята, компания. Мне Оленька, дочь, рассказала, она же с ними крутится. «Ты что, дурак что ли? – говорят. – Дзержинский – палач и враг всех народов, а ты его портрет на стол ставишь». Олег, чтобы не спорить и в кампании остаться, прямо у них на глазах Феликса в ящик спрятал. Так что будет или не будет поступать в нашу альма-матер – это еще вопрос. Как жизнь сложится и история повернется.

– Пока, Сереж, поворачивается не в нашу сторону. – Моренов достал сигареты и предложил Нестерову, тот отказался и вытащил свои. – И откуда только вся эта мразь повылезала? Попы-расстриги, академики-диссиденты. Вон, тот же Олег Калугин. Потомственный чекист, говорят, а сволочь, по-моему, первостатейная. Ребята из Ленинградского управления такого рассказали – не поверишь. Ваш генерал, между прочим, из разведки…

– Да знаю. Мужики говорили: самый молодой генерал. За какие такие заслуги так высоко поднялся, трудно сказать, но отзывы – самые плохие. Его, собственно, в Ленинградское управление из Ясенево и сплавили…

– А колыбель революции – помойка что ли, чтоб всякое дерьмо сплавлять? Да хрен с ним, с Калугиным. Не о нем сейчас речь. Я думаю, во многом мы сами виноваты. Не мы, конечно, с тобой, ну, ты знаешь, кого я имею в виду. Вот именно те, кого я имею в виду, и развели, понимаешь, демократию, отпустили вожжи, плюрализм мнений развели, одних народных фронтов в республиках создали мерено не мерено. А если фронт, значит – война. С кем? Догадайся сам с трех раз. Правильно! С центром, с Москвой, – и дальше продолжил с едкой иронией. – Мы ведь местные кадры зажимаем, не даем развиваться национальному самосознанию и культуре, не учитываем особенности менталитета коренного населения и так далее, и тому подобное. А какая такая война без оружия? Вот, ручонки к пистолетикам и автоматикам и тянутся. Да чего я тебе все это рассказываю, ты же в информотделе, наверняка, сам все читал…

– И не только читал…

– Точно. Мне еще Дима Старшинов звонил, просил оставить тебя у него в отделе, как выдающегося писателя. Но, сам понимаешь, во-первых, договор дороже денег, а во-вторых, «такая корова нужна самому». – Он хитро улыбнулся и спросил: – Про корову не обижаешься, нет? А то, что я моложе тебя на три года, на год позже Вышку кончал и сейчас начальник отдела, а ты – заместитель начальника отделения и у меня в подчинении?

– Да брось ты, Володь! Я за своих только радуюсь, а вам благодарен, не знаю как, что вытащили меня. Сегодня на площади, может, в первый раз за последние годы человеком себя почувствовал, бойцом, как говорил наш Михалыч. Последний раз что-то подобное было в восемьдесят третьем году, когда источника из облавы вывозили, на автоматы шли. И сегодня тоже, как в бою. Вот, ты – и вот, противник. Володя, надо было видеть их лица, глаза – сколько ненависти, злобы, когда они сцепились друг с другом и стали орать, как заведенные: «Долой КГБ!», «Долой КГБ!». Если б эти враги, а они – враги нам, это я тебе точно говорю, если б они знали, что я – чекист, живьем бы растоптали.

– Но ведь не растоптали же? – Моренов откинулся на спинку стула и прищурился. – Да кто ж подумает на тебя, что ты – офицер КГБ? Да ни в жизнь! Ну-ка, повернись в профиль – нет, не похож, разрази меня калина! Не похож!

– Прикалываешься?

– А ты волну не гони, спокойней надо. У нас работа такая. – Моренов раздраженно отодвинул свою чашку на край стола. –