В этом поезде каждый – подозреваемый - Бенджамин Стивенсон

то, как мы выглядим? Разумеется, некоторые авторы автоматически записывают все подряд, но в его заметках было что-то особенное, чрезмерное. Зачем он это сделал? Может быть, задумал написать книгу о нашей поездке? Понимаю, что тут не обошлось без лицемерия, ведь я сам сейчас пишу о ней, но я хотя бы дождался, пока люди не начали умирать. А тогда я не мог отделаться от ощущения, что тут замешано что-то большее, чем просто ведение путевых заметок.

Как будто он знал, что скоро что-нибудь произойдет.

Блокбастер

Глава 7

Поезд катил вперед. За окнами мелькали пейзажи Северной территории.

Скалистые уступы с чахлыми деревцами, ростом не выше Алана Ройса, скорчившимися так, словно пытались защититься от яркого солнца, уступили место оранжевым пескам, усыпанным колючей травой, из-за которой и все остальное казалось таким же непостоянным под вечным голубым небом. До самого горизонта лежала плоская и неподвижная австралийская пустыня, и меня внезапно озарило, что мы еще даже не достигли ее окраин. С тем же успехом можно было бы нарезать круги по детской песочнице.

Через три часа после отправления мы сделали первую остановку в национальном парке Нитмилук, возле каньона реки Кэтрин. Я спустился на гравийную насыпь по выдвижной лестнице. Никакой платформы я не увидел, мы остановились прямо на путях, а сам «Ган» производил здесь еще более неуместное впечатление, сверкая сталью посреди пустого пространства, в котором не было ничего, кроме деревьев, неба и птичьего пения. Отпечатки моих следов на земле ясно давали понять, что мы здесь чужие – и я сам, и этот огромный металлический змей, созданный человеческими руками.

Ближе к головной части поезда, почти в километре от нас, пассажиров поджидала цепочка автобусов. Они должны были забрать туристов, не имеющих отношения к фестивалю, на запланированную экскурсию по величественному каньону реки Кэтрин, где высокая стена из скал ограждает девственно-чистые воды реки, кишащие крокодилами. Перед нашими же вагонами прямо на красной земле расставили около сорока черных раскладных стульев для гостей фестиваля. Еще шесть стульев поставили перед ними, на каждом из них лежал беспроводной микрофон, а рядом стояли небольшие колонки. Позади них установили стенд с прямоугольным холстом, который был накрыт черным покрывалом.

Джульетта чмокнула меня в щеку, как я сначала решил, на удачу, но повернула в другую сторону, значит, это был поцелуй на прощание.

– Ты разве не останешься?

– Аарон обещал пристроить меня на экскурсию по каньону, – призналась она с немного неискренним раскаянием.

Конечно же, если выбирать между красотами дикой австралийской природы и шестью писателями, состязающимися в самомнении, то тут и выбора никакого нет, но мне не удалось толком скрыть разочарование. А Джульетта переборщила с энтузиазмом:

– Ты будешь великолепен!.. Если только ты не хочешь, чтобы я…

Предложение было не совсем искренним, она уже повернулась в сторону экскурсионных автобусов, как бегун в ожидании стартового пистолета. Позади нас начали собираться гости фестиваля, а писатели выбирали места. С. Ф. Мейджорс расхаживала взад-вперед с папкой, набитой документами и заметками. Генри Мактавиш шагал неторопливо, сжимая в руке трость с богато украшенным серебряным набалдашником и при каждом шаге втыкая ее в землю с такой силой, что казалось, она вот-вот расколется. Следом за ним плелся Алан Ройс и что-то вещал ему прямо в ухо. Генри выбрал дальний из шести стульев, рядом с уже сидящей Лизой Фултон, возможно решив таким образом отделаться от Ройса. Растерявшийся на мгновение Ройс, оглядевшись и увидев, что самую выгодную центральную позицию занял Вольфганг, без стеснения бросился в конец ряда, взял свободный стул и поставил его с другой стороны Мактавиша. Я не расслышал, что Ройс при этом говорил, но его рот не закрывался ни на секунду, словно он и не прерывал своих рассуждений, чтобы задуматься о том, хочет ли Мактавиш сидеть рядом с ним. Но как только Ройс опустился на стул, Лиза встала и направилась к противоположному краю, то ли желая подколоть Алана, то ли из-за собственного нежелания сидеть рядом с Мактавишем, не берусь сказать.

– Не будь смешной, – сказал я Джульетте с вымученной улыбкой. – Сделай побольше фоток. И постарайся, чтобы тебя не съели.

Джульетта бросила последний взгляд на импровизированную сцену и собравшихся на ней писателей:

– Ты тоже.

– Добро пожаловать на нашу первую увлекательную встречу!

Оказалось, что ведущей будет С. Ф. Мейджорс. Я знал, что она возглавляет оргкомитет фестиваля, ведь именно она пригласила меня, но говорю об этом здесь, потому что в таких детективных историях очень важно, кто именно собрал пушечное мясо в том месте, откуда они не могут выбраться. Вам наверняка знакома эта сцена – герой оборачивается, держа в руке приглашение, и говорит: «Вы сами позвали меня сюда», другой герой, с точно таким же приглашением, отвечает: «Нет, не я. Это вы меня позвали». Сигнал к грядущим бедам. Так что вы теперь знаете ответ на этот вопрос: всех нас собрала вместе она.

Причина, по которой я получил приглашение, может не играть значительной роли в сюжете. Но кое для кого она чертовски важна. Просто я пока не знаю ее.

Объявление Мейджорс было встречено аплодисментами, прозвучавшими на открытом воздухе еще более жалко, чем в каком-нибудь зале. Я заметил, как некоторые повернули голову в сторону последнего отправляющегося автобуса. Я занял место рядом с Лизой Фултон, на противоположной стороне от Ройса и Мактавиша. Вольфганг сидел следующим за мной, а Мейджорс заполнила пространство между ним и Мактавишем. Мы чуть сдвинули наши стулья, чтобы исправить перекос, устроенный Ройсом.

Я не прислушивался к представлению участников, решив вместо этого внимательнее присмотреться к Мактавишу. Больше всего меня поразило, что он выглядел не так, как я ожидал. Конечно, писатель может выглядеть как угодно, дело не во внешности – по сложению Мактавиш находился где-то между коренастым Ройсом и тощим Вольфгангом, его редкие волосы были растрепаны, но не до экстравагантности, что в порядке вещей для писателя, – но у писателя должен быть особый взгляд. Здесь возможны разные варианты: например, строгость С. Ф. Мейджорс, по-писательски оценивающей полезность всего увиденного, или жажда похвалы у Ройса, самомнение, скрывающее неуверенность в себе, но это видно по глазам, полностью выдающим человека. Глаза писателя широко открыты и полны любопытства, они рассматривают мир со всех сторон, исследуют и объясняют, со снисходительностью или в творческом поиске. Именно это было и в хмуром взгляде Вольфганга, и в застенчивости Лизы, и даже в насмешливых записях Ройса. Но у Мактавиша ничего подобного не было: его глаза выдавали нетерпеливость студента, следящего за часами в ожидании конца занятий. Огорчительно было видеть