В этом поезде каждый – подозреваемый - Бенджамин Стивенсон

любимого писателя в таком свете. Я отдавал себе отчет в том, что его приезд стал большой удачей для фестиваля, но теперь понимал и причину, по которой он избегал таких мероприятий: должно быть, Мактавиш чувствовал себя здесь так, будто отбывал срок.

С левой стороны, которую Мактавиш подпирал при ходьбе тростью, он казался, за неимением лучшего слова, каким-то сморщенным. Твидовый пиджак болтался на плече, как на вешалке, а брючина вздувалась пузырем вокруг костлявого колена, хотя правая сторона вписывалась в костюм вполне естественно. Нельзя сказать, что он был изуродован, скорее перекошен, как буханка хлеба, на которую случайно вывалили другие продукты. Однажды ночью пьяный водитель сбил его и умчался прочь, оставив изломанное тело корчиться в канаве. Об этом, разумеется, раструбили на весь свет: говорили, что он больше не сможет ходить, не сможет писать. Но посмотрите на него – человека, побывавшего на краю пропасти!

Он прислонил трость к своему стулу, и теперь я разглядел, что сверкающий серебряный набалдашник изображал сокола. Мактавиш то и дело отпивал из такой же сверкающей фляжки, и я удивлялся, зачем он каждый раз отвинчивает крышку.

– Давайте начнем с вас, Лиза, – перешла к самой беседе Мейджорс. – Ваша поразительная дебютная книга «Весы правосудия» была издана двадцать один год назад. Она стала мировой сенсацией, вдохнувшей новую жизнь в жанр судебной драмы, а также свежим женским голосом в детективной литературе. Ее до сих пор переиздают! Многие люди, и я в том числе, с нетерпением ждали следующей вашей книги. И вот наконец мы получим ее к Рождеству. Простите за прямоту, но почему ждать пришлось так долго?

– Видите ли, продолжать после «Весов правосудия» было не так-то просто, – обратилась к слушателям Лиза, и мне показалось, что она едва уловимо имитирует голос диктора. – Некоторые моменты в моей книге, возможно, опередили свое время, и мне кажется, сейчас мир наконец-то готов к задуманному разговору о женщинах и их правах.

– Замечательно! – произнесла Мейджорс и заторопилась со следующим вопросом: – Значит, дело не в давлении следующего шага. Оно не сказалось на перерыве?

– У меня, как и у всех, тоже был творческий кризис, – ответила Лиза несколько скованно. – Мне нужна была хорошая идея… но не могу сказать, что это сильно повлияло на результат. Я хотела выбрать подходящий момент для издания… Как вы знаете, чтобы написать книгу, нужно раскрыть душу. К тому же новая книга – это всегда новая книга, независимо от того, сколько времени на нее потрачено.

– А дети не сбивали вас с пути? Насколько я понимаю, вы стали матерью-одиночкой вскоре после вашего литературного дебюта. Книга-первенец и ребенок-первенец в один год. Наверное, было тяжело.

– Полагаю, вы бы не спросили об этом у отца-одиночки. – Лиза даже не потрудилась нарисовать на лице улыбку. – Хотелось бы задать этот вопрос другим сидящим здесь женщинам, но я всего лишь приглашенный автор. Жаль, мы ведь должны держаться вместе.

Мейджорс поняла ее намек:

– Сейчас самый удобный момент перейти к следующему автору. Думаю, у Эрнеста Каннингема другая ситуация, чем у Лизы. Вряд ли кто-то требует от вас новой книги.

Такое откровенное оскорбление ошеломило меня, и я потратил лишнюю секунду, чтобы успокоиться.

– Мм… да… Мне кажется, читателям и в самом деле понравилась моя первая книга. Надеюсь, что они прочтут и вторую.

Мейджорс изобразила ехидный смешок:

– Разумеется-разумеется. Я просто хотела сказать, что нам всем хотелось бы, чтобы вам не пришлось писать другую книгу. После того, что случилось с вами, и особенно с теми, кто вас окружал, в прошлый раз.

– Ох, простите, – пробормотал я.

Кто-то из слушателей громко кашлянул, и я заметил поднимающуюся над ними струйку дыма, вероятно с черничным ароматом. Симона постучала одной рукой себе по подбородку, а другой провела по щеке. Она показывала мне, что нужно смотреть людям в глаза, говорить внятно и больше улыбаться. Однако со стороны могло показаться, будто она чиркнула пальцем по шее. Я заговорил чуть энергичнее:

– Совершенно верно, я и сам не хотел пройти через все это еще раз. Особенно за такие роялти. – Даже Симона улыбнулась моей шутке, и я с облегчением снова включился в разговор: – Но я продолжаю писать. Работаю над романом.

– Желаю удачи, – проронил Вольфганг излишне громко, чтобы удивляться тому, что я услышал его.

– И не говорите, – согласился я. – Никто не предупреждал меня, что писать романы так трудно.

– Некоторым в особенности, – сказал Вольфганг, и я догадался, что его первая реплика вовсе не была такой дружеской и самокритичной, как мне сначала показалось.

– Извините, что?

– Эта ваша книга. Серийный убийца в отрезанных от мира горах. – Он пошевелил пальцами так, словно пересказывал фильм ужасов. – Все это очень душещипательно. Уверен, подобное дешевое чтиво хорошо продается.

– Мне тогда было не до продажи книг, – возразил я. – Я был занят тем, что пытался остаться в живых.

Слушатели негромко засмеялись.

– Прекрасный перевод стрелок. Сказывается опыт работы с прессой.

– Простите, вы меня в чем-то обвиняете?

– На фестивале приветствуются острые дискуссии, – вмешалась ведущая. – Но давайте придерживаться правил вежливости.

– Я не хотел никого обидеть, – заявил Вольфганг.

Он обращался не ко мне. Заигрывал с публикой, будто был рассказчиком, а я несчастным клоуном-мимом, и каждое его слово дышало добродетелью.

– Очевидно, на это есть спрос и такой писатель, как вы, может продать много книг.

– Что значит «такой писатель, как я»? – вскипел я.

– Мастер изящной макулатуры, – ухмыльнулся он. – И это, разумеется, комплимент. У каждого свой конек.

Мейджорс нервным движением скомкала верхний листок из своего планшета и сделала робкую попытку привлечь наше внимание:

– Ну что ж, я думаю, мы можем…

– Нет уж, простите, мне просто интересно. – Я обернулся к Вольфгангу. – Что именно делает мою книгу макулатурой, а ваши – литературой? Нельзя же приехать на фестиваль детективов и насмехаться над всем жанром, если все, что вы сами сделали, – это переписали Капоте. – (Он поморщился от моих слов.) – Все это лишь слова на бумаге, – продолжал я. – И я вкладываю всего себя в свой труд, как и каждый здесь.

– Если вы не понимаете разницы между макулатурой и литературой, то это и будет приемлемым определением проблемы. – Скрестив ноги, Вольфганг откинулся на спинку стула, словно считал свой ответ настолько неопровержимым, что никаких возражений и быть не может.

– В этом нет ничего постыдного, – как и следовало ожидать, подключился Ройс. – Все мы с чего-то начинали.

– Для меня это прозвучало так, что вся разница в том, Вольфганг, есть у вас имя или нет, – заявил я.

Слушатели опять засмеялись, и это возмутило Вольфганга настолько, что он выпрямился:

– Вы расписываете кровь и кишки ради самого процесса, словно для развлечения. Это отвратительно! Пройдет пятьдесят лет, и