В этом поезде каждый – подозреваемый - Бенджамин Стивенсон

Лиза втянула голову в плечи:

– Не думаю, что хотела бы…

– Это случилось много лет назад, девочка, – перебил ее Мактавиш. – Где вы росли?

– Здесь, неподалеку, – ответила Мейджорс. – Мы будем проезжать мимо. На поезде. Примерно в ста километрах от Алис-Спрингс.

– Ага. Но вероятность того, что я, у себя в Шотландии, мог наткнуться на эту статью в местной австралийской газете, крайне мала, скажу я вам. Прошу прощения, если эта книга задела вас за живое. Если вы знаете кого-то, кто умер или пострадал в похожей ситуации, как та, что я придумал в своей книге, думаю, вам было больно читать об этом. Но каждый здесь, – подняв трость, он обвел нас взглядом, – убил бессчетное множество людей бессчетным множеством способов. Где-нибудь когда-нибудь это неизбежно повторится в реальной жизни.

– Но вы же не считаете… – не унималась Мейджорс.

– Слава богу, мы просто придумали это! – рассмеялся Мактавиш. – Если один из нас шестерых вдруг умрет прямо сейчас, то вы получите пятерых подозреваемых, которые прекрасно знают, как уйти от наказания за убийство.

Мейджорс побледнела. Ее взгляд метнулся к Лизе, но не нашел поддержки. Лиза сосредоточенно рисовала круги на песке носком туфли.

– Если у каждой вашей книги свой цвет, то какой он у «Наступает рассвет»? – спросил я, пытаясь спасти разговор.

– Красный, – с чувством произнес Мактавиш. – Красный, как кровь.

Брук зааплодировала, словно это был явный намек на судьбу детектива Морбанда. Даже Уайатт ухмыльнулся. «Как насчет опыта работы с прессой?» – подумал я, оглядываясь на Вольфганга. Возможно, тут дело просто в отсутствии практики. Я ничуть не сомневался в том, что Мактавиш – настоящий профессионал.

– Генри, а у «Под колесами»? – снова вмешалась Мейджорс.

Если бы словами можно было забивать гвозди, то Мактавиш своим ответом всадил бы в шпалу целый железнодорожный костыль.

– Зеленый.

Выразительно посмотрев на часы, Мейджорс встала, и тут же заскрипели стульями слушатели не столько от оживления, сколько в ожидании перерыва и возможности сходить в туалет. Мочевой пузырь, в отличие от писательского самолюбия, не может раздуваться бесконечно, и многие проверили его на прочность в ходе нашей дискуссии. Задним числом замечу, что алкоголь, вероятно, добавил нам склочности: обычно писатели не ведут себя так воинственно.

– Мы замечательно провели этот час. А в завершение утренней программы будет сюрприз, который мы подготовили для вас. Издательство «Пенгвин рэндом хаус» разрешило в порядке исключения показать вам… – Мейджорс подошла к стенду и приподняла верхний край черной ткани, накинутой на холст, – обложку нового романа Лизы Фултон «Крах правосудия», над которым она работала более двадцати лет.

Жестом фокусника Мейджорс сдернула ткань, и под ней оказался большой картонный плакат.

На обложке было изображено величественное здание, по всей вероятности суда, подсвеченное кроваво-красным заревом заката, с силуэтом города на заднем плане. Имя Лизы Фултон напечатали ярко-золотыми длинными и прямыми буквами, крупнее, чем само название. Но особое внимание привлекала надпись из четырех слов простым белым шрифтом на фоне черного, как кузнечный горн, неба.

Каждый отреагировал на эти четыре слова по-разному. Лиза прикрыла лицо рукой, но я успел заметить, как затрясся ее подбородок, а на глазах выступили слезы. С ней должны были согласовать дизайн обложки, но итоговый вариант она явно не видела и теперь казалась совершенно потрясенной. Ройс вцепился руками в колени, а рот сжался в такую тонкую линию, что, вероятно, у него треснули зубы. Вольфганг даже не потрудился обернуться. Мейджорс не спускала глаз с Лизы, но понять значение взгляда я так и не сумел. Это была не зависть, но и для «рада за тебя» теплоты в нем не хватало.

Проще всего было прочитать выражение лица Мактавиша: с таким видом сыто похлопывают себя по животу.

Еще бы, из четырех слов два принадлежали ему.

«Это фейерверк». Генри Мактавиш.

Одобрение человека, который никогда не дает блёрбов. Расположены эти слова на обложке были так, что их невозможно не заметить. Они явно обеспечат продажу книги. Втянув щеки, словно боялась расплакаться у всех на глазах, Лиза вскочила и бросилась к поезду.

Кое-кто из слушателей последовал ее примеру и тоже поднялся. Уайатт подошел к Мактавишу и приобнял его за здоровое плечо. Я не слышал, о чем они говорили, но Мактавиш рассмеялся в ответ. Увидев встающую с места Симону, я поспешил к поезду. Может, мне и хотелось с ней поговорить, но сил по-настоящему рассердиться на нее у меня не было, так что не стоило и начинать.

Я вернулся в вагон-бар, заказал высокий выгнутый бокал «Стеллы Артуа» со срезанной ножом шапкой пены, уселся у окна, заняв целиком крохотную кабинку, и стал ждать, когда шлейф пыли сообщит о прибытии автобусов. Мне не терпелось поплакаться Джульетте и, сидя с бокалом оплаченного организаторами пива на мягком плюшевом сиденье всемирно известного туристского поезда, рассказать о том, как жестоко со мной обошлись.

Оказалось, что я занял удобную позицию, иначе мне не было бы видно, как Алан Ройс, побродив среди слушателей, воровато огляделся, желая убедиться, что никто за ним не наблюдает, хотя могу поклясться, он смотрел прямо на меня, но не заметил из-за отблесков солнца на стекле.

А значит, он не знал, что я видел, как он еще раз оглянулся, а потом ударом кулака пробил плакат с обложкой книги Лизы Фултон.

Глава 8

Первый бокал пива погоды не сделал, но у меня хотя бы перестали дрожать руки. Обычно писатели ведут себя вежливее. Но в этом фестивале было что-то особенное, заставившее нас всех вцепиться друг другу в глотки. Может быть, причина в изоляции, в ощущении, что мы заперты в поезде, без онлайн-трансляций, без журналистов, и предоставлены сами себе, так что любые наши действия могут и не вывести нас обратно в реальный мир, словно в какой-нибудь дурацкой пародии на «Повелителя мух»? Или еще проще: С. Ф. Мейджорс, видимо, собрала исключительно взрывоопасный коктейль из авторов. У каждого свои взаимоотношения, свои обиды, свои споры, а если добавить к этому еще и самомнение, то, поджарив их на пустынном солнце, можно испечь начиненный злобой и завистью пирог. Если, конечно, не брать в расчет меня. Я никогда прежде не встречался ни с одним из этих авторов. Почему же тогда я оказался здесь?

Я велел себе не умничать и отправился за второй порцией, но, когда вернулся, обнаружил, что та супружеская пара, Джаспер и Харриет, уже оккупировала мой столик у окна. Посетители все прибывали и прибывали. Рядом с шумной стайкой пожилых дам оставалось одно свободное место, но я сомневался,