Уж на красной сковородке - Валерий Георгиевич Шарапов

основном избавляюсь от старого мусора. Представляешь, еще совсем недавно нашла два твоих снимка двадцатилетней давности. Ты там в форме… и без. Потом смотрю — пропали. И Зубов ходит такой, ухмыляется. И на кухне горелым пахнет… Жаль, ты там отлично вышел. Знаешь, я часто вспоминаю то время…

— Ты сама так решила, — перебил Верест. — Не без помощи Никиты, но, в принципе, сама. Он ведь на аркане тебя в ЗАГС не тащил? Побольше проницательности, и все бы было по-другому. Так красиво бы не жила, но и не пришлось бы так больно падать. Прости, я все-таки с миром. Чаем угостишь?

— Да, конечно…

Она окончательно угасла. Ее ничто не интересовало. Ходила, как тень, в симпатичном домашнем платье, машинально что-то делала. Глаза ввалились, вокруг них появилась синева.

Галина налила чай в фарфоровые чашки, достала из буфета вазу с печеньем и конфетами «Буревестник». Даже не спрашивала, зачем он явился. Явно не за тем, чтобы возобновить прерванные восемнадцать лет назад отношения. Олег сидел напротив, делал вид, что это неофициальный визит. Болтал какую-то чушь — о погоде, о том, что в Москве стало трудно проехать через центр: машин становится все больше (растет благосостояние народных масс), что коммунальщики перекрывают движение и копают ямы перед началом осеннего сезона — как будто лета им мало. Галина оттаивала, печально улыбалась.

— Сам-то как живешь, Олежка? Никита никогда о тебе не рассказывал.

Верест отвечал как есть, скрывать нечего. Ребенок на Сахалине, со второй женой разбежались через год совместной жизни. Ее чем-то не устраивал график его работы. Родители тихо скончались, осталась небольшая квартира на улице Кибальчича, где он и коротает свои редкие свободные часы. В романтических отношениях не состоял уже полгода. Хотя иногда заходит соседка со второго этажа и наутро не может вспомнить, зачем заходила — то ли за хлебом, то ли за спичками. Последнее он говорить не стал.

Галина понемногу оживала, сбегала на кухню за чайником, добавила кипятка в чашки. Про спиртное не заикалась, и это было положительное явление.

— Ладно, говори, зачем пришел. Ясно, что не чай пить и на меня смотреть. Рабочий день еще не кончился.

— Просто поговорить, Галина. Может, вспомнишь, с кем общался Никита, с кем водил знакомства. Подумай хорошенько, может, видела, кто к нему приходил. Какие-нибудь письма, телеграммы, телефонные звонки. Пусть даже что-то незначительное, по твоему мнению. Друзей у вас не было, это я уже понял, но ведь кто-то же был, невозможно жить в вакууме…

— Найти его не можете? — поежилась Галина.

— Не можем, — признался Верест. — Бросили все силы, а результата — ноль. Можешь рассказывать, не опасаясь, он уже ничего тебе не сделает.

— Да он и раньше ничего мне не делал, — вздохнула Галина и задумалась. — Ну, одного из своих телефонных абонентов он называл Сашей, другого Дмитрием Ивановичем, третьего… нет, не помню. В Новый год кто-то приходил, Никита шептался с ним на лестнице, потом отшучивался: Дед Мороз, только пьяный был, подарки дети отобрали, посохом отбивался, да потерял где-то… Голос был мужской, я еще удивилась: зачем шептаться-то? Да ерунда это все, — поморщилась Галина, — не поможет тебе никак.

Верест не настаивал, пусть спокойно вспоминает. Тянул чай, закусывал печеньем. Задавал наводящие вопросы: вдруг что-то проскочит?

— Несколько лет назад нижние соседи заходили в гости, — вспоминала Галина. — Примерно нашего возраста, только у них сын был. Какой-то милицейский начальник среднего пошиба, жена — домохозяйка. Выпивали пару раз, я пирог пекла. Мы у них однажды были. Вадим хвастался иностранным телевизором. Никита восторга от общения не проявлял, но терпел. Потом эти двое развелись, квартиру разменяли. Надя плакала, что Вадим такая сволочь, бабу новую себе завел, а она его так любила… Больше о них не слышала ничего, даже фамилии не знаю, правда…

Еще знакомые были — Алексей Степанович и Зоя Александровна. Ушаковы их фамилия. Он вторым секретарем Гагаринского райкома трудился, а она… не помню, хоть убей. Никита Алексею какую-то услугу оказал, тот остался признателен. Хорошая была семья, веселая. Алексей так и светился позитивом. Приглашали нас в свой загородный дом под Коломной — долго ехали, но не пожалели. Потом еще несколько раз встречались, в Большой театр ходили, Никита там весь извелся… Жалко, Алексея перевели в Краснодарский край, уехал с семьей.

Депутат еще мелькал, Рыльченко его фамилия. У них по даче общие дела возникли — болото залезло на наши участки, пришлось коммунальные службы подключать, чтобы технику дали. Неприятный был тип, смеялся так противно… Еще Сережа Латышевский, хороший знакомый, не сказать, что друг семьи, но приезжал в гости — с цветами и коньяком. У него с ведомством Никиты были общие дела. Сережа по медицинской линии, когда-то работал хирургом в реанимации, затем стал пластическим хирургом, клиника у него на базе Четырнадцатой городской больницы, операции проводит — ринопластика, все такое. Мы до знакомства с Латышевским даже не знали, что в нашей стране такое возможно. Никита еще подкалывал: «Может, носик тебе подправим, дорогая, что-нибудь еще?»

А, еще был один абсолютно несносный тип: Додик Мазуркевич, директор галереи современного искусства в Свешниковом переулке. Откуда он взялся, я совершенно не помню. Но это просто ходячая пошлость, хоть и член партии. Казалось бы, где Никита и где искусство, тем более современное. Но любил он такие штучки — чтобы и непонятно, но и чтобы ничего антисоветского…

— Подожди, — вышел из задумчивости Верест. — Ты о чем сейчас говорила?

— А о чем я говорила? — растерялась Галина.

— Ну, вспомни, ты же о чем-то говорила…

— Додик Мазуркевич, галерея «современного, мать его, искусства» — как выражался Никита…

— Нет, до этого.

— М-м… Сережа Латышевский, пластический хирург…

— Подробнее.

— Да я ничего особо и не знаю… На Западе пластическая хирургия — дело обычное, люди за деньги исправляют недостатки в лице… ну или считают, что у них есть недостатки. Нос там кривой, уши торчат… Медики давно научились работать с человеческим лицом, да и с телом. Но у нас же все не так, — вздохнула Галина. — Советский человек прекрасен, и менять его незачем. И неважно, о чем там мечтают женщины или мужчины с обезображенными на пожаре или в аварии лицами. Но вроде и у нас начинают понимать, что это не только блажь.

Латышевский несколько лет носился со своей идеей, стучался во все кабинеты. Нет и еще раз нет, советской медицине такое не нужно. А потом ваш Комитет заинтересовался. Ведь хорошая идея. Думаю, где-то в это время Никита с Сережей и стали хорошими знакомыми. Может, Никита протолкнул