Уж на красной сковородке - Валерий Георгиевич Шарапов

сам его привез, поместил в закрытое отделение, лично проводил подготовку к операции. Доктору Глазову и прочим коллегам объяснил, что дело чрезвычайно секретное, заказ КГБ, в курсе лишь несколько человек с площади Дзержинского. Подобное уже происходило, поэтому никто не удивился. Излишним любопытством персонал не страдал — люди дорожили своими рабочими местами.

Доктор лично оперировал пациента, затем навещал его дважды в день, проводил осмотр, менял повязки. Персонал доставлял еду, медсестра делала уколы, но что эти люди видели? Забинтованную голову с дырками? Документацию Латышевский тоже оформлял сам, заверил Глазова, что все отправил по назначению. Глазов любопытства не проявлял: у главврача хватало дел.

Как увозили пациента, видели немногие. Заднее крыльцо, машина ко входу, этим также занимался доктор Латышевский.

— Вашу мать… — Верест схватился за голову.

— Подожди, Олег Константинович, — заторопился Буров. — Еще ничего не ясно. Звучит, конечно, складно, но ведь это может быть совсем другой человек. Он мог реально выполнять заказ Комитета, ты ведь знаешь, какая у нас повсюду секретность. А если Латышевский оперировал Зубова, то возникает вопрос: почему он согласился? И на какие шиши банкет? Большими друзьями они не были. И доктор сразу должен был понять, что дело нечисто. Но нет, согласился, все провел в одиночку, что, кстати, невероятно сложно, прекрасно зная, что правда рано или поздно откроется и он не только полетит с работы, но и сядет надолго. Зачем это нужно Латышевскому?

— Да какая разница! — нервничал Верест. — Тот же шантаж — Зубов знал про Латышевского нечто такое, что знать не следовало. Или предложил такую сумму, что доктор не смог отказаться. Есть и третий вариант: что мы знаем о политических предпочтениях Латышевского? А вдруг он махровый антисоветчик и это обусловило принятие решения? Ну так, в качестве бреда, почему нет? К черту осторожность, Павел, нужно срочно допросить Латышевского! Едем в клинику.

— Тут такое дело, Олег Константинович, — Буров замялся, — Латышевский второй день числится в отпуске…

— Совпадение, да? — злобно зашипел Верест. — Пациента выписывают, в тот же день врач, проводивший операцию, спешно собирается в отпуск… Адрес Латышевского, надеюсь, известен?

Доктор проживал в добротном доме вблизи парка Горького. Практически под окнами протекала Москва-река. Во дворе было тихо, старушки настороженно взирали на высадившихся из серой «Волги» людей. Колю Стеценко оставили внизу. Олег съязвил:

— На этот раз все сделаешь правильно или понравилось?

В квартире на звонок никто не реагировал. Звонили долго, настойчиво, пока из квартиры напротив не вылезла соседка — бодрая, но уже на пенсии — и не высказалась в духе героини нового телефильма «Ирония судьбы»: мол, если никто не открывает, значит, никого нет дома?

— Вы поднимаете столько шума, молодые люди, как вам не стыдно? Представьтесь, пожалуйста.

Верест представился, показал удостоверение. У пенсионерки на макушке покоились очки. Она опустила их на переносицу, внимательно изучила документ. Тщательно сверила фотографию с оригиналом. Буров, стоящий рядом, насилу сдерживал улыбку.

— Понятно, — деловито кивнула пенсионерка. — Вам, конечно же, нужен Сергей Николаевич? Подождите, — она нахмурилась, — а он что…

— Все в порядке, гражданка, — заверил ее Верест. — Это обычные рабочие контакты, не терпящие отлагательств. Вы знаете, где он? На работе сказали, что Сергей Николаевич взял отпуск.

— Взял, — согласилась старушка. — Ищите его на даче, молодые люди. Вчера уехал, — повествовала соседка, — вместе с супругой и двумя сумками. Ольга Васильевна еще смеялась: мол, наконец-то дожила до того дня, когда ее муж взял отпуск. Теперь можно и на дачу — поживут там недельку, пока погода позволяет. Лучше бы на море — в какую-нибудь Пицунду или Коктебель, но ладно, согласна и на дачу.

Сергей Николаевич при этом украдкой усмехался, но не возражал. Соседке показалось, что он немного озабочен. В окно она видела, как супруги уехали на личном автомобиле марки «Жигули».

— А где у них дача, если позволите? — вежливо спросил Верест.

— Пойдем, я знаю, — глухо буркнул Буров.

— А ты неплохо подготовился, — оценил Верест, когда они садились в машину. — Не думай, что я это не ценю. Когда меня попросят с работы за несоответствие занимаемой должности, буду рекомендовать на свое место твою кандидатуру.

— Я понял, командир, буду с нетерпением ждать этого дня. У Латышевского дача в Бирюлино, это по Варшавке. Улица Кубовая, двадцать четыре.

— А мы, вообще, куда? — подал голос Коля Стеценко.

До нужного места добрались за полтора часа — долго плелись на выезде из Москвы. Как всегда некстати, пошел дождь — молотил по стеклам, размывал землю. Небо потемнело, в отдалении грохотал гром. Водители в нетерпении гудели у отключившегося светофора, кто-то сдавал в переулки, искал объездные пути. На загородной трассе дождь не прекращался. Машины не разгонялись по скользкой дороге.

Когда въезжали в дачное товарищество «Тополек», дождь внезапно прекратился, небо местами посветлело. Здешние дороги мостили щебенкой — ехать по ней было противно, но хоть не по грязи. Дачные участки и их обитатели прятались за кустами сирени и акации.

На всякий случай приготовили оружие. Звонок на калитке отсутствовал, сама калитка открывалась легким нажатием на крючок. Замок имелся, но сегодня запереться забыли. Какая-то сухость вдруг возникла в горле — кто сказал, что все пройдет легко и гладко?

— Эй, хозяева! — Верест заглянул в калитку. — Есть кто живой?

За воротцами стояли сиреневые «Жигули». Хозяева не отзывались. На участке никто не работал, да это и неудивительно. На четырех сотках произрастала растительность — в основном неухоженная. Свободные от посадок участки заросли сорняками. Бочки, украшающие подступы к дому, до краев наполняла вода. Между бочками валялась пустая лейка. У крыльца росла декоративная туя — растение скорее кладбищенское, чем дачное.

Верест громким голосом повторил вопрос. Осмотрелись — никого. Ближним здесь не доверяли — участки разделялись рослыми заборами. Входная дверь была не заперта. Верест подал знак своим — Стеценко послушно отступил за тую, Буров поднялся на крыльцо, стараясь не скрипеть половицами.

Дом был добротный, приличной вместимости. Почему бы нет, если в нем живет успешный врач, приносящий людям радость? На всякий случай постучали — нет ответа. В дом входили по одному — и только сунулись в уютную гостиную, обитую лакированными панелями, как обнаружили тела.

Мужчину с женщиной убили жестоко. Ей, довольно симпатичной, одетой в расклешенные брюки и нежно-голубую шерстяную кофту, перерезали горло — она не успела приподняться с плетеного кресла. Голова была запрокинута на спинку кресла, рот приоткрыт, глаза от отчаяния и боли вылезли из орбит.

Статного мужчину лет сорока безжалостно забили ножом в грудь. Он лежал у дальнего окна. Перед смертью, видимо, протекали конвульсии, он сжимал кончик тюлевой занавески.