Убийственно розовый сад - Диана Пенроуз

К третьей двери она приближалась уже бегом. Удары кулаком по дереву стали чаще, сильнее, превратились в сплошной барабанный бой. Казалось, еще немного – и костяшки пальцев сотрутся в кровь. Но внутри царила мертвая тишина, будто все эти аккуратные домики были не жильем, а бутафорией.

Паника подступала к горлу кислым комом. Она оглянулась на черный дым, ползущий по небу, и почувствовала, как ее охватывает леденящий ужас. Что, если Агата там одна? Что, если огонь уже перекинулся?

Сжав зубы, она заставила себя двигаться дальше. Четвертая, пятая, шестая двери… С каждым новым крыльцом ее стук становился все автоматичнее, а надежда – все призрачнее. Она уже не кричала «Откройте!», а просто била по дереву, словно заводная кукла, потерявшая смысл своих действий.

Подойдя к очередному крыльцу и занеся сжатый кулак, Пенелопа на мгновение замерла. Мозг, затуманенный паникой, с опозданием регистрировал мелкие детали, складывающиеся в смутную, тревожную картину.

Здесь, в отличие от предыдущих домов, на досках крыльца не лежал ровный слой строительной пыли. Было заметно, что по ним ходили – нечасто, но регулярно. Или это ей только показалось? Взгляд скользнул вниз: петли на двери, хоть и новые, вроде бы имели легкие следы использования, похожие на едва заметные потертости от движения. Или это просто игра света?

На подоконнике лежал рассыпанный белый порошок, который легко можно было принять за обычную строительную штукатурку. Но почему он был только здесь, а не на других домах? Может, его кто-то рассыпал, проходя мимо? И самое главное: дверь не была заперта наглухо, как все остальные; она просто была закрыта, как в любом жилом доме. Но Пенелопа уже не доверяла собственному восприятию.

Ее взгляд упал на аккуратный, но слегка заросший газон. Среди увядающей осенней травы проступали смутные тропинки. Были ли это следы рабочих, ее собственные, или все-таки следы постоянного обитателя? Сквозь запах гари, что витал в воздухе, ей почудился едва уловимый, теплый аромат жареного лука. Но форточка была плотно закрыта. Все обойденные ею дома были однотипны, пусты и не обжиты. Но здесь… здесь, вроде бы… возможно… кто-то был. Или ей это так отчаянно хотелось верить?

Собрав последние силы, она постучала, сначала сдержанно, потом настойчивее. «Откройте, пожалуйста! Пожар!» – ее голос прозвучал хрипло и неестественно. В ответ – лишь гнетущая тишина, еще более зловещая после всех обманчивых признаков жизни. Тогда она начала колотить в дверь изо всех сил, присоединив к кулакам беспомощные пинки своей изящной туфли. «Откройте! Я знаю, вы там!» – кричала она, уже не веря в это сама. Дерево молча поглощало ее отчаянные удары.

Сдавленный стон, полный бессилия и разочарования, вырвался из ее груди. Пенелопа развернулась и бросилась бежать прочь от этого безмолвного, обманчивого ряда новостроек обратно к багровому зареву.

Она бежала вдоль безразличных домишек, чувствуя, как страх с новой силой холодной волной окатывает ее с головы до пят. Пылающая теплица уже показалась вдали, и Пенелопе почудилось, что огня стало чуть меньше. Где-то в стороне послышался нарастающий вой сирен. Пожарные машины! Пенелопа приободрилась.

Она уже почти добежала до места, начав ощущать едкий сладковатый дым. Картина, открывшаяся ей, была уже не столь катастрофичной, как прежде. Пожар в теплице удалось локализовать: он бушевал теперь лишь в одном углу, где тлели остатки деревянных рам и растения. Основное пространство было залито водой и засыпано странным белым порошком, который лежал толстым слоем на почве и на полу, образуя причудливые узоры. Воздух пах гарью и чем-то едким, щелочным.

Агаты поблизости не было. Хозяина чайной тоже. Пенелопа в ужасе ринулась в сторону теплицы, как вдруг среди почерневших растений, кустарников и осколков показались три фигуры. Две из них – Агата и бармен – с трудом несли между собой третьего, безвольно повисшего на их плечах. Лица всех троих были обмотаны темной тканью. Той самой, поняла Пенелопа, что торчала из карманов бармена, когда он вернулся с ведрами. Они смочили ткань, обмотали ею носы и рты и оба зашли в пожар… Агата выглядела сильно потрепанной, шла сгорбившись не только от веса тела, но, казалось, от собственной усталости.

Пенелопа подбежала к ним, молча отодвинула Агату и заняла ее место. Вместе с барменом они потащили бесчувственного мужчину к газону, подальше от огня и дыма. Агата плелась за ними, одной рукой хватаясь за левый бок. Все четверо рухнули на землю; Агата сорвала с лица уже высохшую тряпицу и зашлась страшным, раздирающим кашлем. Бармен чувствовал себя явно лучше, он перевернул спасенного ими мужчину на спину и в растерянности замер, не зная, что делать дальше. Его глаза были полны тем же ужасом, что чувствовала Пенелопа несколько лет назад, в душной гостиной, когда тело ее отца внезапно стало безжизненным и тяжелым.

– Уйди, дай мне! – воскликнула она, отстраняя бармена. Она опустилась на колени рядом с мужчиной, и мир сузился до этого участка выжженной травы.

– Сэр! Сэр, вы меня слышите? – ее голос прозвучал громко и неестественно ровно, пока она хлопала его по щеке. Ответа не было, лишь мертвенная податливость мышц, так знакомая и оттого еще более пугающая. Она резко запрокинула его голову, прильнула щекой к его рту, вся превратившись в слух. Ни звука, ни дыхания. Грудь не поднималась. Такая же тишина была тогда, и она не смогла ее победить.

Острый и парализующий ужас сковал ее на мгновение, но руки, помнившие больше, чем сознание, действовали сами. Они сцепились в замок, нашли точку посередине грудной клетки и начали с силой давить, ритмично, безжалостно, отсчитывая про себя. Раз-два-три… Глухой, влажный хруст под ее ладонями отозвался в ее собственных костях. Но она не останавливалась.

Сквозь сжатые зубы вырывались хриплые, отчаянные слова, шепот, больше похожий на заклинание. Она приказывала ему дышать, требовала, умоляла, вкладывая в каждый толчок всю ярость и вину, копившиеся годами. Она качала кровь по его телу, пытаясь оживить и его, и ту часть себя, что осталась в прошлом с человеком, которого не смогла спасти.

А звук сирен приближался, нарастая до оглушительного, обещающего спасение рева, которое, как она уже знала, иногда приходит слишком поздно.

Действия Пенелопы дали свой результат. Под ее ладонями, все еще лежащими на груди мужчины, послышался слабый хриплый вздох. Потом еще один. Его грудная клетка, до этого неподвижная, сама по себе затрепетала и начала едва заметно подниматься и опускаться. Пенелопа замерла, наблюдая за