Убийственно розовый сад - Диана Пенроуз

– Как насчет устроить сегодня выходной, Персиваль? – спросила она, обращаясь к коту, который, наглядевшись на ее нединамичное чаепитие, теперь внимательно разглядывал воробьев в кустарнике.

Персик обернулся на звук ее голоса и свое имя, его левое ухо слегка дрогнуло, и Пенелопа с улыбкой приняла этот жест за знак согласия. Решение было принято. Сегодня она не будет переворачивать табличку на двери на надпись «Открыто». А вместо этого направится прямиком к Агате.

Вернув поднос с почти полным чайничком на кухню, Пенелопа накинула легкое пальто, заперла дверь на задний двор и вышла из магазина через главный вход. Табличка с надписью «Закрыто», оставленная на двери, принялась мерно и ритмично покачиваться от ее движения, словно маятник, отсчитывающий начало необычного дня.

Погода все еще стояла удивительно теплая, даже для Розмари-Хилл. По-настоящему суровых зим здесь не бывало, и осень всегда отличалась мягким климатом, но этот октябрь был и впрямь нетипичным. Воздух был свеж, но без привычной колючей сырости, а сухая утоптанная земля золотилась под уже достаточно высоко стоящим солнцем, отбрасывая длинные прозрачные тени.

Пенелопа быстрым энергичным шагом двигалась в сторону библиотеки. Она шла вдоль привычных улочек, мимо маленьких, будто игрушечных домиков, похожих на пряничные, и более солидных двухэтажных особняков, которые, впрочем, тоже сохраняли тот же уютный, «съедобный» вид благодаря резным ставням и пастельным фасадам. Стены одних были выкрашены в цвет сливочного крема, других – в нежный абрикосовый или мятный, а на подоконниках даже сейчас, в середине осени, алела последняя герань и пестрые астры. Деревня, озаренная утренним солнцем, казалась мирной и безмятежной, но Пенелопа, погруженная в свои мысли, почти не замечала ее привычной красоты. Ее ум был занят газетными вырезками, деловыми сводками и загадочной связью между двумя семьями.

Очертания деревни были до боли родными и привычными, каждый изгиб тропинки, каждый старый клен отпечатались в памяти. Однако впервые за достаточно продолжительное время Пенелопа с ясностью осознала, насколько сильно разрослась Розмари-Хилл за годы ее взросления и особенно за время отсутствия.

С тех пор как она вернулась из большого города, чтобы ухаживать за больным отцом, а затем осталась, чтобы продолжить его дело, жизнь ее потекла по узкому руслу: дом – магазин – сад. Она практически нигде не бывала и не гуляла просто так, без цели. И следила, пожалуй, только за «Фестивалем последней розы». И то не столько из живого интереса, сколько по привычке, из чувства долга и из-за светлой памяти об отце, для которого этот праздник был смыслом жизни.

И вот сегодня, двигаясь не слишком быстрым, но и не прогулочным шагом по родным улицам, она с неожиданным интересом отмечала перемены. Там, где раньше был пустырь, теперь стоял аккуратный коттедж с зеленой крышей. На месте старого сарая вырос ряд уютных таунхаусов с палисадниками. В витрине булочной, которую она помнила с детства, теперь красовалась обновленная вывеска, а у почты были припаркованы незнакомые автомобили. Очевидно, Агата была не единственной приезжей за последнее время. Деревня тихо, без лишнего шума, развивалась и увеличивалась, расползаясь новыми домами и обрастая новыми историями, и Пенелопа с легким удивлением понимала, что за стенами своего цветочного мирка она этого почти не заметила.

Она уже достигла своей старой школы, которая, как и многие здания в Розмари-Хилл, начинала претерпевать изменения и разрастаться. Пенелопа задумалась над тем, что наверняка расширением школы занимается компания Джона Франклина-старшего.

И будто в подтверждение ее догадки, она увидела, как из-за строительных лесов, окружавших здание с восточной стороны, выбредает знакомый юноша. Это был Гарри, родной брат Саманты, которая вчера последней купила прощальный букет у Пенелопы. Брат и сестра были очень молоды и, пожалуй, всю свою юность провели при Франклинах. Они выполняли самые разные задачи: от черновой работы на стройке до помощи в уходе за розами покойного Джона-младшего, чье увлечение требовало множества рук.

Гарри и Саманта давно осиротели, и Франклины приютили их, дав кров и работу. Изначально все в деревне сочли этот поступок актом благотворительности и глубокого благородства. Однако с годами, пока бизнес Франклинов рос, а их влияние крепло, общее расположение к ним стало остывать. Их все чаще считали просто зажиточными, вкладывая в это слово неприятный, высокомерный оттенок.

Впрочем, возможно, причина была не только в зависти. Даже если не брать в расчет отвратительный характер Джона-младшего, о котором наслышана была вся округа, со временем стало заметно, что Саманта и Гарри выглядели уже не как пригретые сироты, а как самая настоящая, почти крепостная прислуга: вечно занятые, немного запуганные и не смеющие лишнего слова сказать.

Брат и сестра Томпсоны были чуть моложе Пенелопы – всего на четыре-пять лет, но в школьные годы эта разница становилась настоящей пропастью, делая их невидимками для ее круга. А сейчас, глядя на то, как Гарри, сгорбившись, таскает тяжелые мешки со строительным мусором и ловко взбирается по шатким лесам, Пенелопа с грустью подумала, как сильно состарила его служба у Франклинов.

Его лицо, несмотря на молодость, было изборождено преждевременными морщинами у рта и на лбу. Маленькие, близко посаженные глаза смотрели угрюмо и устало из-под густых насупленных бровей. Волосы, густые и непослушные, он коротко стриг, словно стараясь избавиться от лишних хлопот. Нос – длинный и правильной формы – мог бы придать лицу аристократизм, но тяжелое, почти каменное выражение, которое, казалось, навсегда поселилось в его чертах, полностью лишало его какой бы то ни было привлекательности. Он был замкнут, мало разговаривал и никогда не здоровался, если их взгляды случайно пересекались на улице.

Саманта была общительнее, но ненамного. И, что удивительно, хотя они были близнецами, девушка совсем не походила на брата. В чертах не было угрюмой резкости, но и красавицей ее назвать было нельзя. Обычное, ничем не примечательное лицо, которое легко терялось в толпе. Однако вчера, печально зайдя в магазин за траурным букетом, она выглядела еще хуже – осунувшаяся, с сероватой кожей и глазами, в которых читалась не просто скорбь, а какая-то обреченность, словно она хоронила не только молодого хозяина, но и какую-то последнюю надежду.

Не успела Пенелопа как следует осмыслить воспоминания о вчерашнем визите Саманты, как та сама буквально материализовалась перед ее взором, вынырнув из-за угла расширяющегося школьного здания. Девушка явно спешила к Гарри, и в ее походке была какая-то дерганная, птичья тревожность, совсем не похожая на вчерашнюю сокрушительную скорбь. Казалось, ею