Позывной "Лисица": Ноябрь 1941-го - Ксения Чернова

— Все об этом говорили.

— Она показывала свои записи?

— Нет.

— Упоминала возможную утечку из штаба?

— Не прямо. Спросила, может ли немец наблюдать за связными. Я ответил, что разведка уже проверяет эту версию.

— Почему вы не доложили о её намерении идти к сторожке?

— Я не давал разрешения покидать позицию. Сказал дождаться утра и обсудить вопрос с капитаном Громовым.

Он повернулся к Александре.

— До утра ничего предпринимать не будем. Лишние разговоры сейчас опасны.

Мир исчез.

Не постепенно. Лампа перед глазами вспыхнула ярче, стены отодвинулись, а тело Лидии словно провалилось в другую комнату.

Та же жёлтая дрожь на стене.

Мужская рука лежит на столе. Ожог возле большого пальца. Пальцы медленно закрывают тетрадь или папку.

Голос говорит:

«До утра никому не говори».

Потом рука сжимает ремень.

Александра перестала дышать. Её пальцы судорожно вцепились в край стола. Ногти скребнули дерево.

— Ветрова? — позвал Савельев.

Она смотрела только на руку Дроздова.

Ожог.

Тот же рисунок. Неровный край, узкая полоска к запястью.

Дроздов заметил взгляд и медленно убрал ладонь со стола.

— Что вы вспомнили? — спросил он.

Александра заставила себя вдохнуть. Горло отозвалось болью, будто ремень снова затянули.

— Лампу.

— Какую?

— Керосиновую. Руку. Ваш голос.

Дроздов не отступил.

— Мы разговаривали при лампе. Электричества в штабе нет уже неделю.

— Вы сказали ту же фразу.

— Какую?

— До утра никому не говорить.

Савельев поднял глаза от бумаги.

Дроздов некоторое время молчал, затем спокойно кивнул.

— Возможно. Если Ветрова собиралась обсуждать расположение постов с другими бойцами, я мог потребовать не распространять сведения.

— А ремень? — спросила Александра.

Надя в углу напряглась.

— Какой ремень? — переспросил Дроздов.

Перед глазами Александры оставался только обрывок движения. Рука. Тёмная полоса. Никакого лица, никакого места.

— Не знаю.

— Тогда не стоит превращать обрывок памяти в обвинение, — произнёс он без раздражения. — После удара по голове человек способен соединять реальные события с тем, что услышал позже.

— Вы правы.

Ответ удивил его сильнее прямого обвинения.

Александра разжала пальцы. На дереве остались светлые царапины.

— Поэтому я не обвиняю. Только вспоминаю.

Савельев продолжил допрос. Он спрашивал о времени, людях возле оперативной комнаты, о том, кто видел Лидию после разговора. Дроздов отвечал уверенно. По его версии, Ветрова ушла из штаба одна, вернулась на позицию, а позже исчезла вместе с Екатериной. Он не знал ни о тетради, ни о её попытке сопоставить обстрелы.

Ни одного явного противоречия не появилось.

Когда вопросы закончились, Дроздов надел перчатки и поднялся.

— Надеюсь, память вернётся, — сказал он Александре. — Для всех будет лучше узнать, что произошло на самом деле.

— Для всех?

— Для погибших прежде всего.

Он взял фуражку.

— До утра никаких самостоятельных действий. Лишние разговоры сейчас действительно опасны.

На этот раз фраза прозвучала почти намеренно. Или Александре так показалось.

Дроздов вышел.

Савельев несколько секунд смотрел на закрытую дверь.

— Что именно вы увидели? — спросил он.

Александра описала образ. Лампа. Рука. Ожог. Ремень. Никакой последовательности.

— Ремень был в руке Дроздова?

— Не знаю. Образы накладываются.

— Он стоял рядом?

— Не знаю.

— Это происходило в штабе или у сторожки?

— Не знаю.

Савельев закрыл папку.

— Тогда пока у нас ничего нового.

Надя вскочила.

— Он повторил слова из тетради!

— Эти слова могла слышать сама Ветрова во время разговора.

— Ожог совпадает.

— Ожог видели многие.

— И она испугалась его голоса ещё вчера.

— Реакция контуженного человека не является доказательством.

Надя хотела спорить, но Александра остановила её.

— Он прав.

— Ты сама думаешь, что это Дроздов.

— Думаю, что Лидия ему доверяла. Возможно, рассказала о подозрениях. Возможно, он отправил её к сторожке. Возможно, пошёл вместе с ней. Но между «возможно» и «убил» пока слишком много пустого места.

Савельев посмотрел на неё с одобрением, которого Александра не просила.

— Завтра проверим, кто ещё видел Ветрову после разговора. Тетрадь сопоставим с журналами связи. Дроздова пока не предупреждать о находке.

Он забрал папку и ушёл.

Надя осталась стоять у стены.

— Ты защищаешь его?

— Нет. Я защищаю расследование от желания быстро закончить его.

— А если он виновен?

— Тогда поспешное обвинение заставит его уничтожить следы или уйти.

— А если он снова ударит?

Александра посмотрела на дверь.

— Теперь он не знает, сколько я вспомнила.

— И сколько?

— Почти ничего.

— Но он этого не знает.

Впервые за весь день Надя улыбнулась по-настоящему. Улыбка получилась жёсткой.

— Значит, пусть боится.

Караульный принёс ужин. Они ели молча. После еды Надя должна была уйти в своё помещение, но задержалась возле двери.

— Сегодня на позиции, — сказала она, не глядя на Александру, — ты могла выстрелить.

— Могла.

— Почему не стала, я поняла. Если бы открыла огонь, повозки могли попасть под пулемёт раньше, чем мы сняли расчёт.

— Верно.

— Буров говорил, что я всегда тороплюсь. Вижу цель и сразу думаю, что нужно что-то делать.

— Иногда нужно ничего не делать и продолжать смотреть.

— Это сложнее.

— Часто.

Надя поправила сумку.

— Завтра снова пойдём?

— Если Громов разрешит.

— Он разрешит. Донесение было хорошее.

Она открыла дверь, затем обернулась.

— Я всё ещё не доверяю тебе.

— Я помню.

— Но если ты решишь бежать, сначала предупреди. Не хочу стрелять в спину.

— Очень благородно.

— Это не благородство. Просто в лицо попасть легче.

Надя ушла.

Александра легла на лавку и достала фотографию Лидии. Савельев разрешил оставить её вместе с письмами. Молодая рыжая девушка улыбалась рядом с отцом, ещё не зная, что через полтора года будет лежать в промёрзшей воронке со следом ремня на шее.

Лидия не была пустой оболочкой, приготовленной для попаданки. Она умела стрелять, наблюдала за людьми, записывала ошибки прицела и заметила связь между штабными решениями и немецкими ударами раньше, чем многие опытные командиры. Она доверилась человеку, который имел доступ к оперативным сводкам. После этого оказалась у сторожки, где Екатерину застрелили в спину, а её саму попытались задушить.

Александра провела пальцем по краю снимка.

Она получила не только чужое обвинение и тело. Ей досталось незаконченное дело женщины, которая сама начала искать предателя и не успела назвать его имя.

Последняя запись в тетради теперь звучала иначе.

«После вечернего доклада. До утра никому не говорить».

Эти слова могли быть обычной предосторожностью. Могли — предупреждением. А могли стать приговором, произнесённым человеком, которому Лидия доверяла достаточно, чтобы пойти за ним в тёмный лес.

Александра закрыла глаза.

В памяти снова появилась мужская рука с ожогом. На этот раз она держала не только ремень. Пальцы словно опускались на плечо Лидии, направляя её вперёд, к сторожке.

Лица по-прежнему не было.

Но голос Александра уже знала.