Катамаран - Александр Игоревич Ольшанский

– Иштван? – её голос был хриплым от усталости.

– Алло? Что случилось?! Он в порядке?

– Температура. Сорок. Целую ночь. Врачи говорят, вирус. – Она говорила монотонно, словно заученную фразу. – Я не спала двое суток.

В груди у него все сжалось в ледяной ком.

– Боже, Гитта… Я…

– Не надо, – она перебила его, и в её голосе впервые зазвучали живые эмоции – горечь и обида. – Не надо слов. Где ты был, когда он плакал от жара? Где ты был, когда я металась между ним и звонками в страховую? Ты был в своем океане. Со своей командой. Со своим катамараном.

Он молчал. Какие могли быть слова? Она была права. Абсолютно права.

– Знаешь, что я сегодня поняла, глядя на него? – её голос дрогнул. – Я поняла, что ты для него – просто картинка на экране. Красивая, улыбающаяся, но не настоящая. И скоро он к этому привыкнет. А потом и я привыкну.

– Не говори так, – тихо, почти умоляюще, выдохнул он. – Я же строю для нас будущее. Эта экспедиция… это шанс!

– Будущее? – она горько рассмеялась. – Какое будущее? Я каждый день молюсь, чтобы с тобой ничего не случилось! А ты говоришь о каком-то будущем! Наше будущее здесь! Сейчас в этой больничной палате! Оно болеет, плачет и зовет папу, которого нет!

Бригитта замолчала, переведя дух. По её щеке медленно покатилась слеза.

– А может, ты там завел себе новую «подругу»? Эта русская, Таня, например? Или наша египетская принцесса? С ними, наверное, гораздо веселее, чем с уставшей женой и больным ребенком.

Эта мысль, брошенная в отчаянии, показалась ему настолько абсурдной, что он даже не нашелся, что ответить. Его мир сузился до треснувшего экрана телефона, до её заплаканного лица и до тихого сопения их сына.

– Я не могу так больше, Иштван, – прошептала она. – Или ты возвращаешься к следующей неделе, или… или мы уезжаем к моим родителям. В Пешт. Насовсем.

Раздались короткие гудки. Она положила трубку.

Иштван опустил руку с телефоном. Он стоял, не двигаясь, и смотрел в ночь. Океан, который еще минуту назад казался ему символом свободы, теперь ощущался гигантской, безразличной тюрьмой. Он был заперт в тысячах миль от того места, где сейчас он так нужен. От своего дома.

Он медленно спустился в каюту-батискаф. Здесь пахло краской, деревом и металлом. На столе лежали чертежи его нового проекта – семейной круизной яхты. Он называл её в уме «Бригитта». Легкая, маневренная, безопасная, с удобной каютой для ребенка. Он рисовал её в те редкие минуты, когда тоска по дому становилась невыносимой.

Иштван взял в руки карандаш и попытался что-то начертить, но линии не слушались. Перед глазами стояло лицо жены и образ больного сына.

«Что я наделал? – думал он, сжимая виски пальцами. – Я, который должен строить корабли, понтоны и… наводные мосты, разрушаю самый главный мост. Я бросил их».

Он вспомнил, как Бригитта помогала ему делать первые презентации его проектов, как она верила в него, когда никто другой не верил. Она была его самым преданным сторонником. А он отплатил ей тем, что сбежал при первой же возможности, оставив её одну с новорожденным ребенком и грудой проблем.

Разрыв между двумя городами, Будой и Пештом, который когда-то казался ему таким романтичным, теперь превратился в пропасть в его собственной душе. С одной стороны – долг, семья, ответственность. С другой – мечта, авантюра, этот дерзкий проект катамарана, жажда признания.

Он подошел к надводной части иллюминатора. Где-то там, на востоке, был его дом. Его крепость. Которую он сам покинул, оставив в осаде.

«Мост… – подумал он. – Я должен построить мост обратно. Пока не стало слишком поздно».

Решение созрело в нем внезапно, с кристальной ясностью. Оно было горьким, но единственно верным. Как только они достигнут следующего порта, он уедет. Бросит эту экспедицию, команду, свой катамаран. Он должен вернуться. Исправить то, что еще можно исправить.

Иштван снова посмотрел на чертежи яхты «Бригитта». Теперь это был не просто проект. Это было обещание. Обещание, которое он должен был выполнить.

Он взял телефон и отправил короткое сообщение: «Я люблю тебя. Я люблю вас обоих. Скоро буду дома».

Ответа не последовало. Но он и не ждал его. Он знал, что слова теперь ничего не стоят. Только действия. И его следующим действием будет не проверка балластов или настройка паруса. Его следующим шагом будет заказ билета на самолет. Домой.

ГЛАВА 14. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

Утро после провалившегося ужина встретило их неестественной тишиной. Катамаран, казалось, затаился, прислушиваясь к напряжению, витавшему в воздухе гуще морского тумана. Даже океан вел себя прилично, лишь изредка лениво перекатывая мелкую зыбь, словно боясь потревожить хрупкое перемирие, установившееся на борту. Солнце поднималось в безоблачном небе, но его лучи, обычно такие жизнерадостные, сегодня казались безразличными и холодными.

Члены экипажа избегали друг друга, словно зараженные странной болезнью. Паоло молча, без привычных шуток и напева, готовил завтрак. Бьорн уткнулся в экраны приборов с таким видом, будто от их показаний зависела судьба вселенной. Иштван, бледный и не выспавшийся, сидел в углу и смотрел в одну точку, мысленно продолжая вчерашний разговор с женой. Анна Мари, не выпуская из рук Лилу, украдкой наблюдала за Бьорном, пытаясь понять, что творится за его непроницаемой маской.

Таня и Самира, случайно столкнувшись у кофейника, промолчали, как немые, разлили себе кофе и разошлись в разные стороны. Воздух был наполнен невысказанными словами, подозрениями и страхами, которые витали вокруг, как назойливые мухи.

Александр вышел из рубки с серьезным лицом. Он прошел к центральному столу в кают-компании и, обводя взглядом всех присутствующих, произнес:

– Собрание. Все сюда. Нам нужно принять решение.

Его слова прозвучали как приговор. Все медленно, нехотя, собрались вокруг стола, занимая места так, чтобы между ними было как можно больше свободного пространства.

– Какое решение? – хмуро спросил Бьорн, не отрывая взгляда от своих сложенных на столе рук.

– Мы можем повернуть назад, – четко выговорил Александр. – Вернуться на Ибицу, отчитаться перед полицией, дать дополнительные показания, если они потребуются и… разъехаться по домам. Закончить это.

Тишина, последовавшая за его словами, была оглушительной. Мысль о возвращении, о капитуляции, витала в воздухе с самого утра,