Большой плохой город - Эван Хантер

с соболиной шубой богатой дамы. Всё равно это кража со взломом. Ну, есть разные степени взлома, в зависимости от того, входил ли в дом вооружённым — а он никогда не входил вооружённым, это было глупо — или днём, или ночью, или это было жилище, или место бизнеса, было ли место занято в то время или нет. От всех этих факторов зависело, сколько времени можно пробыть в тюрьме, где «Печенюшка» никогда не был и куда никогда не собирался, спасибо большое.

Но дилетанты рассуждали так: если светит пять, десять, двадцать, сколько угодно, в зависимости от конкретных обстоятельств, не дай бог вы убьёте кого-нибудь во время совершения преступления, что усугубит уголовное наказание, и засветит большой срок, детка. Но любительское мышление шло дальше: предположим, светит десять лет тюрьмы, и это не изменится, что бы ни украли, цена входного билета — десять лет тюрьмы, понятно? Если хотел играть, должен был понимать, что если поймают, то грозит десятка.

«Печенюшка» никогда не собирался попадаться.

Во-первых, потому что он не гнался за действительно крупными добычами, это было для любителей. Во-вторых, потому что он был доволен небольшими добычами, не ходил и не ворчал, не жаловался, не говорил барменам, что он мог бы быть претендентом на титул, не беспокоился о том, что уходил домой с тремя-четырьмя тысячами в неделю вместо пятисот тысяч за один заход. «Печенюшка» жил хорошо и, кроме того, наслаждался жизнью. И время от времени он взламывал дом и, о чудо, обнаруживал красную лисью шубу и коробку из-под конфет, полную всевозможных безделушек и бус. Он сбывал шубу за пятьсот, а украшения за тысячу, что давало ему пятнадцать сотен долларов прибыли за взлом окна и двадцать минут, проведённых в квартире.

Бывало, заходишь в квартиру и обнаруживаешь, что это просто дерьмовая дыра, и что тут поделаешь? С первого взгляда можно было сказать, что ничего ценного в такой квартире не найдёшь, но всё равно быстро всё перетряхивал, лишь бы убедиться, и уходил так же быстро, как и входил, — нет смысла засекать время без всякой причины, риск — это для дилетантов. И печенья не оставлял, — спасибо, ничем не порадовали, леди!

Он старался найти ухоженное здание в районе с низким уровнем преступности, не обязательно с шёлковыми занавесками. Обычный район среднего класса, где можно найти здания без швейцаров, некоторые из них — без лифтов, неважно. Искал что-то без охраны. Обходил район три-четыре раза, прочувствовав оной, выискивал ступеньки, ведущие во дворы, заглядывал за здания. Если кто-то задавал вопрос, говорил, что «городской инспектор», проверяющий «постановления», и переходил в другой квартал. Чтобы не рисковать, не проводил много времени во дворах.

Задние дворы были другим миром.

Как будто находишься внутри современной скульптуры — фантастическая вселенная из хлопающих бельевых верёвок, телефонных столбов, пожарных лестниц, испачканного сажей кирпича и голубого неба над головой, все эти безумные углы, дерево, железо и бетон на фоне мягких изгибов сохнущего белья. Другой мир. Музыка, доносящаяся из открытых окон, голоса из телевизора, смешивающиеся с реальными голосами, смыв в туалете, запахи готовящейся пищи, доносящиеся из-за заборов и стен... Это частный мир, скрытый от посторонних глаз. Захватывающий, но не имеющий ничего общего с риском. Волнующе, потому что это был интимный взгляд. Как если бы увидели трусики девушки, когда она скрестила ноги.

Летом избегал любой квартиры, где было открыто окно.

Обычно это означало, что дома кто-то сидит, чтобы глотнуть свежего воздуха. Занятая квартира была единственной вещью на земле, которую не желаешь видеть, если только не любитель пугать больных старушек в постели. Квартиры с кондиционерами были сложны тем, что все окна приходилось держать закрытыми, и нельзя понять, есть там кто-нибудь или нет. Поэтому искал квартиру с закрытыми окнами и пожарным выходом, а потом рисковал. Поднимался наверх, прислушивался, и обычно можно было понять, есть там кто-нибудь или нет. Многие окна были закрыты, но не заперты: люди были беспечны, даже в таком городе, как этот. Если окно было заперто, то открывал оное. Если замок был запрятан, использовал стеклорез, хотя в таких случаях лучше было просто пройти мимо и поискать другое. Стоит уронить кусок стекла, и звук разбивания оного был лучшей в мире сигнализацией от взломщиков. Открыв окно, глубоко вздыхал и входил внутрь.

Квартира, которую он выбрал сегодня, находилась на третьем этаже одного из тех зданий из белого кирпича, которые были в моде несколько десятилетий назад.

Когда они покрылись грязью и копотью города, они уже не выглядели так привлекательно, а домовладельцы обнаружили, что их уборка обходится в целое состояние, и просто оставили их в чернеть. В некоторых из этих зданий всё ещё были швейцары, но только не в том, которое он выбрал. Это здание находилось между двумя домами из красного кирпича. Он предпочитал здания с доступом к строениям по обе стороны, а не угловые. Когда здания примыкали друг к другу, в случае чего можно было выбраться на крышу.

Сегодня днём во дворе было необычайно тихо.

Сначала он подумал, что что-то не так, настолько всё было неподвижно. Как в лесу при приближении хищника. Он стоял в туннеле, ведущем от ступенек в сам двор, мусорные баки, уже поставленные на ночь в три тридцать пополудни, выстроились вдоль стен туннеля, вверху тускло поблёскивал мусор, всё было так неподвижно. Он ждал.

Если на заднем дворе появлялся управляющий или кто-то ещё, он делал всё, как полагается городскому инспектору, и исчезал. Обычно он входил в здание, подобное этому, через пожарную лестницу, а затем спускался на лифте, если таковой имелся.

В противном случае он спускался по лестнице и выходил через вестибюль. Он никогда не входил в дом ни с чем, кроме небольшого чемоданчика с инструментами и коробкой шоколадного печенья, которое он испёк утром. Сейчас он держал этот чемодан в правой руке.

Он продолжал ждать.

Здесь, в туннеле, было очень жарко. Он перебрался в самый конец туннеля, откуда открывался лучший вид на двор, где белые простыни безвольно свисали над головой в полуденный бриз.

Где-то работало радио. Ему нравилась эта близость.

Что ж, подумал он, давай-ка смело идти, и вышел на яркий солнечный свет. Во дворе было пусто. Радио играло какую-то оперу, он не знал, какую именно. Он быстрым шагом направился к пожарной лестнице, которую обнаружил во время последней разведки, подскочил к висячей лестнице, спустил её и почти тем же движением начал подниматься.

Окна на первом и втором этажах были