Большой плохой город - Эван Хантер

получателей. Он пытался создать здесь своего рода обмен. Никаких обид, понимаете? Я знаю, что был в вашей квартире, я знаю, что забрал с собой некоторые из ваших драгоценных вещей, которые когда-то были очень близки и дороги вам, но, увы, теперь ушли. Однако я хочу, чтобы вы поняли, что никакого злого умысла не было. Это то, чем я зарабатываю на жизнь, примерно так же, как вы биржевой маклер или медсестра, юрист или официантка. Я вор, и я хочу, чтобы вы уважали то, что я делаю так же, как я уважаю то, что делаете вы, так же как я проявлял уважение ко всем вашим вещам, находясь в вашей квартире. Я не разбрасывал вещи по полу, я не оставлял здесь никакого беспорядка, не так ли? Я оставил это место таким же, каким нашёл, за исключением нескольких вещей, которые я забрал с собой. И взамен, поскольку я действительно не хочу, чтобы вы таили какие-либо чувства обиды или гнева, я оставляю вам это шоколадное печенье, которое я испёк сам. Не в качестве оплаты за ваши товары, я не хочу, чтобы вы неправильно истолковали этот жест. Это не акт коммерции. Скорее, я думаю об этом как об обмене подарками. Я благодарю вас за ваши вещи, и я скромно предлагаю этот подарок от себя, это восхитительное шоколадное печенье, испечённое вашим покорным слугой по моему собственному рецепту и предложенное со всей моей любовью. Обезжиренное, вот так.

Окна были широко открыты, потому что это было ещё одно жаркое утро, и он делал всю выпечку утром, предварительно разогрев духовку до трёхсот семидесяти пяти градусов (около 190° по Цельсию — примечание переводчика). Всякий раз, когда он пёк, а это было каждый день, кроме воскресенья, он представлял себе, как люди по всему району высовывают головы из таких же открытых окон, чтобы вдохнуть приятный сладкий аромат его печенья, витающий в неподвижном летнем воздухе. Все ингредиенты были разложены на кухонном столе: сахар и маргарин, мука и пищевая сода, ваниль и соль, яичные белки и шоколадная крошка. Духовка была почти готова. Он начал смешивать.

Сначала полчашки сахарного песка, затем четверть чашки коричневого сахара. Затем четверть чашки размягчённого маргарина и чайная ложка ванили. Всё в большой миске, перемешивал деревянной ложкой, двигая рукой по кругу, с улыбкой на лице, ох как ему нравилось это делать! Теперь он добавил чашку муки и четверть чайной ложки соли, а затем высыпал полусладкие шоколадные чипсы, полчашки, понемногу всыпая их, наблюдая, как они падают, словно знаки препинания, в белую смесь, перемешивая их, нюхая воздух, улыбаясь, открывая духовку и чувствуя приятное тепло на лице, о боже. На несмазанный лист для печенья он выкладывал кусочки теста размером с чайную ложку, располагая их на расстоянии примерно двух дюймов друг от друга, затем задвигал лист в духовку и ставил таймер на десять минут. Рецепт был рассчитан примерно на пятьдесят печений.

Улыбаясь, сидя сейчас за кухонным столом и попивая чашку кофе без кофеина, он представлял, что видит, реально видит, как волна за волной аромат выкатывается из духовки в открытые окна через комнату и во двор, разносится по воздуху, через открытые окна напротив, сверху и снизу, вплывая в квартиры благодарных соседей, которые только и могли, что гадать, кто же на свете печёт эти славные лакомства, ни разу не представив, что пекарь — сам «Печенюшка».

Сегодня днём в любой квартире, которую он ограбит, он оставит дюжину шоколадных печений в маленькой белой коробочке на кровати, на той подушке, на которую, как он предполагал, положит голову хозяйка дома. Подарок от «Печенюшки», мадам.

В конце концов, это имя ему очень понравилось, когда он снова и снова прокручивал оное в голове.

Когда они приехали в больницу Святой Маргариты в девять тридцать утра, старшая медсестра сказала им, что Рене Шнайдер и Дженна Ди Сальво находятся в больнице с пациентом. Они прошли по коридору в комнату ожидания для посетителей и заняли стулья в углу с окном, выходящим на парковку. Браун казался непривычно молчаливым.

«О чём ты думаешь?» — спросил Карелла.

«Ни о чём.»

«Ты всё ещё расстроен?»

«Да, если ты хочешь знать. Я поступил неправильно, я это понимаю. Но должен сказать тебе, Стив, мне совершенно всё равно, монахини они или священники, или кто они там, чёрт возьми, мать-настоятельница, сам Папа. Здесь кого-то убили.»

«Возьми себя в руки. Спокойно, Арти.»

«Прости, но что такого чертовски возмутительного я сказал, скажи мне, пожалуйста? Разве невозможно, чтобы у монахини были проблемы с алкоголем? Вчера вечером отец Клементе сказал, что есть монахини, у которых есть такая проблема.»

«Он также сказал, что Мэри не была одной из них.»

«Да, но мама говорила мне, что никогда не вредно задавать один и тот же вопрос дважды?»

«Она, должно быть, не знала твою маму.»

«Я должен смотреть на этого человека просто как на человека. А люди берут деньги в долг. Так из-за чего сестра Фелиция так расстроилась? Я плюнул на её распятие или что-то в этом роде? Я спросил, не должна ли Мэри кому-нибудь денег, ну и ладно! А она мне говорит: о боже, мне ужасно жаль, но мне такое и в голову не придёт! Почему? Мэри всё время нужны деньги, почему невозможно, чтобы она была кому-то должна?»

«Она была монахиней, Арти.»

«Ну и что? Разве монахиня не может ставить на лошадей? Разве она не может купить крэк на углу улицы? Не может пойти поиграть в покер с другими монахинями? Она жила в квартире одна, Стив. Никто за ней не следил.»

«Бог проверял её.»

«Да ладно. Ты в это веришь?»

«Нет. Но я уверен, что она в это верила.»

«Хорошо, а почему, по-твоему, ей вдруг понадобилось больше денег?»

«Почему?»

«Шантаж», — сказал Браун.

«Простите?»

Они оба повернулись к входной двери. Там стояли две медсестры в униформе, одна из них была блондинкой, другая — темноволосой.

«Вы хотели нас видеть?» — сказала блондинка.

Детективы поднялись. В палату вошли медсёстры.

«Я Дженна Ди Сальво», — сказала блондинка.

«Я Рене Шнайдер», — сказала брюнетка.

Детективы представились. Медсёстры извинились за задержку и рассказали, что делали влажно-сухую повязку пациенту с декубитальной язвой на копчике...

«Пролежень.» — объяснила Дженна.

«На копчике», — пояснила Рене

...для этого они потребовались обе, потому что он был слишком слаб, чтобы перевернуться на бок, и одной из них пришлось держать его, пока другая прочищал двухдюймовое