Даун Крик. Близнецы - Эжен Марсэль

– Я твой брат! И ты должна меня слушаться! – Мне хотелось плакать от бессилия. Я понимал, что снова проигрываю битву, как в случае с А́ндерсоном, но не оставлял надежду победить в войне.

– Ха! – сказала А́ва и отвернулась к шкафу, давая понять, что разговор окончен.

Я судорожно пытался подобрать «правильные» слова. Мне казалось, если я их найду, то сестра обязательно прислушается ко мне. Но как назло всё, что мне приходило на ум, носило повелительный характер. Также я был обескуражен упорством А́вы. Я знал, что она невероятно упряма, но обычно проявление твердолобости относилось к родителям, а не ко мне. Сестра неизменно соглашалась со мной и в мелочах, и в сложных патовых ситуациях. Мы всегда действовали как одно целое. Кроме истории с Питером, конечно. А сейчас всё шло к тому, что лучшая половина меня решила жить своей жизнью. Это пугало и злило, точнее, злило, потому что пугало. Я не знал, как помешать А́ве и хватит ли мне сил вернуть наши отношения в прежнее русло. Язык чесался напомнить сестре, кто из нас оказался прав по поводу А́ндерсона. К своему стыду, я был в полушаге от того, чтобы заставить силой А́ву уступить моим доводам. Но в голове непрошенно всплыли те самые слова про любовь и жизненное пространство, и я отступил. В тот день я ушёл молча, оставив изображающую страшную занятость А́ву в одиночестве. Я ещё тогда не знал, что эта ссора положит начало целой цепочке событий.

Также незаметно, как и лето, прошли сентябрь и октябрь. Мы с сестрой потихоньку отдалялись друг от друга отчасти из-за несовпадения графиков жизни – А́ва с головой погрузилась в учёбу и общение с однокурсниками – отчасти из-за нашей ссоры. Несмотря на последующее примирение, всё изменилось. Я чувствовал ледяное дыхание одиночества, но всё ещё упорно ему сопротивлялся. Иногда я вместе сестрой ездил в Даун Крик на выходные, в основном, по её просьбе, чем по собственному желанию. Я не считал небольшой двухэтажный коттедж родителей домом. Просто строением, где я вырос, и где, в принципе, меня особо не ждали, а, скорее, терпели из-за А́вы. Единственным местом, где я по-прежнему ощущал себя хорошо, оставался берег реки с возвышающимся над ним старым дубом. Только там я воспринимал себя целым, даже когда А́вы со мной рядом не было.

***

Близился наш день рождения. Я не знал, что подарить сестре и решил просто побродить по Сиэтлу: вдруг что-нибудь натолкнёт меня на хорошую идею. Я медленно шёл по Восьмой Авеню, погружённый в раздумья. Лёгкий бриз дул со стороны озера Юнион и мягко ворошил слегка отросшие волосы.

«Надо подстричься, – рассеянно подумал я, – иначе скоро нас с А́вой будет не отличить».

Очнулся от громкого звука клаксона – оказалось, я не заметил, как очутился на Шестой Авеню, и чуть не угодил под колёса шестьдесят второго автобуса. Я отскочил с проезжей части под вопли разъярённого водителя, показал ему средний палец и огляделся. Моё внимание привлёк небольшой грязный магазин под названием «Коммивояжёр». Не знаю, по какой причине меня вдруг потянуло зайти в него.

Я толкнул засаленную дверь и попал в настолько тесное помещение, что испытал приступ клаустрофобии, которой никогда не страдал. Комната была сверху до низу забита разным товаром, по большей части хламом. Свет солнца почти не пробивался сквозь грязь крохотных окошек. В царящем полумраке я напрасно силился хоть что-то разглядеть. Я уже собирался покинуть эту обитель всевозможного старья, как одно из нагромождений рухляди зашевелилось. От неожиданности я подпрыгнул и чуть не заорал. Куча оказалась владельцем магазина – стариком индейского происхождения, чьё лицо несло на себе печать хронического алкоголизма. Я почему-то сразу вспомнил одну статью из журнала, который как-то взял в нашей библиотеке. Забыл, чему конкретно была посвящена колонка, но строка: «Коренному населению Соединённых Штатов Америки стоит воздержаться от систематического употребления крепкого алкоголя по причине быстро развивающихся психологической и физиологической зависимостей от приёма напитков, содержащих этанол» крепко засела в моей памяти. Я ещё тогда подумал, что «систематически употреблять, например, виски» не следует никому, но, видимо, учёные, которым больше нечем заняться, выяснили, что алкоголизм у индейцев развивается быстрее, чем у белых американцев.

С минуту старик пристально глядел на меня, словно удивляясь, что кто-то живой помимо него находится в лавке, щёлкнул выключателем, а потом грубым прокуренным голосом спросил:

– Чего надо?

Я опешил от подобного рода любезности и хотел было уже развернуться и уйти, тем более что воздух наполнился жуткой вонью. Подозреваю, амбре появилось после того как продавец пошевелился. Но тут взгляд упал на старую потёртую коробку, в которой на выцветшей, похожей на атлас, ткани лежала вычищенная до блеска опасная бритва. При взгляде на неё руки стали мелко подрагивать, а в паху появилось привычное томление. Старик заметил, куда я смотрю и спросил, усмехнувшись:

– Что, гринго, нравится тебе моя красавица?

Презрительное прозвище белых американцев из уст индейца звучало так чудно́, что я не удержался и прыснул со смеху, но быстро взял себя в руки.

– Да, сэр. – Я всё-таки решил быть вежливым, хотя бы из уважения к возрасту собеседника. – Сколько стоит эта бритва?

– Не продаётся. У этой вещицы прелюбопытная история, как, впрочем, у всех моих питомцев.

– Зачем тогда выставили на витрину?

– Проклятые деньги, всё из-за них. Иначе бы в жисть не расстался со своими сокровищами!

– Значит, всё же можно купить бритву?

– Одну не продам, и не проси, – вдруг кардинально поменял мнение старик.

– Хорошо, – согласился я, несмотря на то что ничего, кроме бритвы, брать не собирался.

– Давайте так, я возьму эту крошку и… – Я огляделся и вытащил из кучи рядом довольно красивый охотничий нож в индейском стиле, – вот этот нож за двести баксов наличными. По рукам?

Хозяин магазина посмотрел на меня в упор, не мигая выцветшими, почти белёсыми глазами, и ничего не сказал. Я тоже хранил молчание, потому что каким-то животным чутьём понял, что индейца нельзя ни в коем случае уговаривать. Иначе не продаст, как бы сильно ни нуждался в деньгах. Старик перестал играть в гляделки. Он бережно, как ребёнка, взял в ладони бритву, нежно провёл большим пальцем тёмной со вспученными венами руки по её лезвию, от чего оно тут же окрасилось в кровавый цвет.

– Её нужно кормить. Уяснил, гринго? – вдруг резко сказал он, не глядя на меня. Я ничего, конечно, не понял, но поспешил согласиться:

– Как скажете, сэр. Я буду её кормить ежедневно.

– Каждый день не