Дети волков - Вера Бук

Не знаю, сколько времени прошло, но в какой-то момент я успокоилась и, придерживаясь за ручку двери, встала. Ноги дрожали. Нужно было снять мокрую одежду и помыться. Я нащупала выключатель и зажгла все работающие лампы в доме, жалея, что не могу закрыть жалюзи. Окна черными дырами смотрели на меня, а я могла задернуть только клетчатые занавески, доставшиеся от прежних хозяев вместе с домом. Я стянула с себя мокрую одежду, оставила ее на пороге ванной комнаты и забралась внутрь ванны. Включенный кран отозвался звуком, похожим на мокрый кашель. Брызнула холодная вода, и я отпрыгнула назад. За первой струйкой последовала более теплая и настолько тонкая, что ее с трудом хватало, чтобы просто намочить, не то что помыть голову. Но я продолжала мыться, позволяя теплой воде стекать по шее, потом вытерлась насухо самым большим полотенцем, какое только нашлось. Я завернулась в него целиком и села на край ванны. В зеркале мое лицо казалось желтым из-за флуоресцентной лампы над зеркальной дверцей шкафа. Из-за желтого света мне казалось, что я всегда выглядела больной и старой, даже когда чистила зубы по утрам, хотя должна была быть свежей и отдохнувшей. Завтра я поеду в город и обязательно найду замену этой дурацкой лампе. И новую насадку для душа. Я встала, прошла на кухню и достала из шкафа спрятанные между чашками и стаканами таблетки, которые до этого не хотела принимать.

Я запила две таблетки большим стаканом воды. В холодильнике лежал йогурт и открытая упаковка апельсинового сока. Я уже собралась налить его в стакан, как за моей спиной раздался стук в дверь. Коробка выскользнула у меня из рук. Сок расплескался по полу и голым ступням, напоминая о грязи, и внезапно паника вернулась. Я попыталась успокоить себя, сказав, что звук больше походил на громкие удары кулаком, как если бы кто-то хотел, чтобы его непременно услышали. Но факт оставался фактом – кто-то стоял у меня за дверью.

Эдит

Я сидела в кустах, насквозь промокшая, и ждала, когда вернется мой папа. Он злился, потому что меня увидела учительница Иессея. И не только в поселении, хоть это и не моя вина. Никто не знал, что она вдруг придет в Лестницу Иакова. Ей здесь не место. Она видела меня и в городе. Мой отец догадался, потому что он умный. Он всегда говорил, что умом я пошла в него. Все, что у меня есть, я получила от него. На самом деле это хорошо, потому что мне нравится быть умной. Но иногда меня это злит, потому что отца так трудно обмануть. Он знал, что я была в Альменене, и поэтому в наказание не пускал меня в хижину.

– На горе у тебя только два правила, барышня, – всегда говорил он. – Тебе нельзя ни с кем разговаривать, и никому нельзя тебя видеть, неужели это так трудно понять?

Чтобы я усвоила урок, отец подвешивал меня в сарае для мяса. Так раньше вешали животных, чтобы они умерли. Я не помню, как часто и как надолго меня подвешивали, потому что тогда я еще была маленькой и не умела считать до шестидесяти секунд, как сейчас. Но именно тогда я поняла, что нельзя кричать от ярости, хныкать от голода или говорить вслух то, что думаешь. Нужно было молчать, если хотелось выжить и если хотелось, чтобы тебя сняли с крюка. Наверное, было бы лучше, если бы отец фрау Бендер с детства учил ее тому же.

Я плотнее прижала колени к телу, отсчитывая секунды: одна, две, три…

Отец вышел из хижины раньше, но я не обратила внимания, взял ли он с собой ружье. Если взял, то он шел на охоту. После грозы или ливня, когда воздух был прохладным, животные часто выходили на поляны для выпаса. Животным нравилась трава после дождя, потому что она становилась влажной и сочной. Но ливень еще не закончился, а тучи закрывали луну. Так что, возможно, отец вышел пописать.

…пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Я отсчитывала шестьдесят секунд шесть раз, каждый раз поднимая палец. Именно столько времени обычно требовалось отцу, чтобы пописать. Гроза грохотала вдалеке, как злая собака, но, наконец, затихла. Мне не нравилась гроза. Она была слишком громкой для меня. А на горе, чтобы выжить во время грозы, нужно было соблюдать несколько правил: нельзя было стоять на открытых местах, в воде, на вершине скалы или под деревом. Так что на горе оставалось не так много мест, где можно было стоять. Мне не нравилось следовать такому количеству правил. Мне нравилось делать то, что захочу.

…пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят.

Я встала. Папа куда-то ушел, и будет лучше, если его не будет дома, когда я вернусь. Я выпрыгнула из кустов и уже собралась бежать к хижине, как заметила справа от себя какое-то движение, и снова пригнулась. Наш священник вышел из входной двери своей хижины. В темноте я видела только его очертания. Он посмотрел на небо, а затем зажег газовый фонарь, освещая себе путь. Я присела как можно ниже в сырой траве и представила, что я рысь, которая подкрадывается к священнику, чтобы запрыгнуть ему на спину. Мне нравилось представлять себя рысью. Из всех животных именно рысь была моей любимицей. Она была очень тихой, редко попадалась на глаза и всегда охотилась в одиночку. Наш священник держал газовый фонарь на длинной руке, освещая тьму перед собой, а потом отошел от моего укрытия. Может быть, ему нужно было сходить в туалет. Другой причины я не могла придумать, потому что он никогда не охотился. А раз так, я могла бы подкрасться и запрыгнуть ему на спину, пока он писал.

Я вгляделась в мокрые травинки и обнажила зубы, подражая рыси, но священник ушел дальше, чем нужно было, чтобы помочиться. Он шел к лесу, а фонарь в его руке покачивался при ходьбе. Может быть, он просто не мог заснуть. Возможно, призраки не давали ему уснуть. Мой папа всегда говорил, что нужно научиться жить с призраками, иначе они погубят тебя. Не думаю, что священник сумел научиться.

Я подождала, пока свет не исчез в темноте, потом вскочила и побежала к нашей избе, у дверей которой отряхнулась, словно собака. Отец закрыл печную трубу. Похоже, его уже давно не было дома. Я открыла заслонку, подкинула дрова, а потом разделась догола и