Дети волков - Вера Бук

– Запущенная девочка?

– Твой отец тоже ничего о ней не знает. Я впервые увидела ее здесь, в деревне, с Иессеем, а потом в Лестнице Иакова. Но когда я попыталась встретиться с девочкой, вмешался ее отец. Неприятный тип.

Глаза Мартина сузились.

– Отец? И кто же это?

– Кажется, кто-то называл его Теодор? Наверное, он.

– Будь осторожнее с этими людьми, Лора. – Мартин вытер рот салфеткой, а затем аккуратно положил ее на тарелку. – Они не такие, как мы. У них другая история. А истории оставляют на нас более глубокий отпечаток, чем кажется на первый взгляд. Кто-нибудь из них был с тобой груб? Может быть, этот Теодор?

Я вспомнила, как больно было, когда меня схватили за руку. Вспомнила ощущение слежки в лесу. Мартин прищурился. Его взгляд стал пристальнее. Я поняла, что ему тоже свойственно было защищать, как и его отцу. Только вот он не зацикливался на Лестнице Иакова. Мне показалось, что именно таким был его взгляд как полицейского. Я представила, как Мартин с таким же взглядом приходит в Лестницу Иакова и отчитывает этого Теодора. Но я бы никогда такого не пожелала. Чтобы у таких детей, как Иессей, однажды появились те же возможности, что и у остальных детей, нужно было постепенно выстраивать доверие и интегрировать их в общество. А не ограждать их и запугивать, как с ними наверняка и обходились все пошедшие десятилетия. Возможно, история и правда оставляла на нас свой отпечаток, но мы не должны позволять ей определять, кто мы есть на самом деле.

– Лора? – Прищур Мартина стал пристальнее. Мое молчание вызывало у него подозрения.

Я поспешно покачала головой.

– Нет, никто меня не трогал, – заверила его я.

Мартин задержался надолго, а когда он собрался уходить, мне захотелось, чтобы он остался. Одна за другой все комнаты, в которых мы бывали вместе, превратились из странного жилища в дом: кухня, гостиная, спальня.

Я знала, что, возможно, именно из-за смеси таблеток и вина я так сильно нуждалась в его поддержке. Настолько, что решила выбросить свои принципы в мусорку. Разве я не говорила, что никогда в жизни не хотела бы иметь отношения на одну ночь? Но почему-то казалось, что у нас все было не так.

Мартин Хофер подхватил меня, когда я оказалась на дне, и снова собрал воедино. С тем же спокойным профессионализмом, с которым он ремонтировал вещи в моей квартире. Мы открылись друг другу. Я рассказала ему, какой травмой для меня стало массовое убийство. А Мартин рассказал мне о своем детстве. О том, как сильно повлияла на семью Хофер чрезмерная опека, которой отец Мартина одаривал Лестницу Иакова. Конечно, восприятие ребенка всегда оставалось субъективным. И мне трудно было поверить, что мэр Хофер ставил на первое место людей и детей поселения, а не собственного сына. Но от этого реальность Мартина, созданная им в десять, одиннадцать, двенадцать лет, не становилась менее ужасной. Мартину всегда казалось, что ему нужно было соперничать за внимание отца. Причем не с одним или двумя братьями или сестрами, как это обычно бывало в семьях, а с целым поселением. У мэра Хофера был подробный реестр всех жителей поселения, который тот иногда доставали листал с любовью, с какой обычно рассматривают семейный альбом.

Мартин также рассказал мне, как сильно он иногда жалел, что не родился в поселении. Стать ребенком чужого человека, чтобы получить любовь собственного отца. Взрослому сложно было бы осознать настолько абсурдную мысль. Но для ребенка, так старательно выкладывавшего железнодорожные пути из веток, проносящийся мимо поезд становился настоящей трагедией. Стоило внимательнее относиться к чувствам ребенка. Мне ли не знать? Мартин не брал в руки пистолет и не расстреливал восемнадцать человек, но однажды он поджег сеновал пустующей фермы, чтобы напомнить отцу о своем существовании.

Разве такая история могла быть уловкой для того, чтобы затащить женщину в постель? А если и так, то на мне она сработала отлично.

Я смотрела, как Мартин встал и начал собирать разбросанные вещи, и пыталась убедить себя, что ему и в самом деле нужно было уходить. Ему нужно было выйти в офис с раннего утра, да и у меня тоже были дела. И пусть мы бы все равно смогли выпить вместе кофе и позавтракать, мне не хотелось становиться женщиной, которая упрашивала мужчину остаться вопреки всему. Даже когда он стоял у входной двери, а я стояла за ним, одетая лишь в трусы и футболку, и чувствовала себя внезапно более обнаженной, чем тогда в постели. Даже когда он обеспокоенно посмотрел на меня и спросил:

– Ты уверена, что справишься одна?

Я была взрослой женщиной с работой и собственным жильем. От меня ждали, что я смогу справиться самостоятельно. Что я смогу лечь спать, не шарахаясь от ночных теней. Именно поэтому я улыбнулась и ответила:

– Да, конечно.

– Если ты хочешь, чтобы я остался…

– Ничего страшного. Ты сам сказал, что тебе рано вставать.

Отрепетированная фраза, которая помогала мне не говорить того, что я думала на самом деле. Например, что мне казалось чертовски неприличным, когда мужчина тайком уходил из дома женщины после того, как впервые залез к ней в трусы. Он не должен уходить. Но и я не должна просить его остаться. Такова суть человеческого этикета.

– Завтра после школы я поеду в город, – вместо этого сказала я. – Хочу купить несколько вещей, которые не успела отремонтировать на неделе из-за школьных приготовлений. А потом я хочу зайти в отдел по делам молодежи, если он открыт, по поводу брошенной девочки из Лестницы Иакова. Раз ни ты, ни твой отец не знаете о ее существовании, то нужно о ней сообщить. В конце концов, это обязанность учителя. Да и, между нами говоря, не похоже, что родители заботятся о ней должным образом.

Мартин кивнул. Больше ничего. Я сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить:

– Может быть… мне заглянуть к тебе на чашечку кофе по такому случаю? То есть только если тебе будет удобно и если ты не будешь занят.

Я нервно прикусила нижнюю губу, но поняла это только тогда, когда он пальцами подхватил мой подбородок и с улыбкой погладил его.

– В офисе ужасный кофе. Но неподалеку есть милое кафе, куда я с удовольствием тебя свожу. – Он поцеловал меня и отпустил мой подбородок.